сегодня: 23/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 01/12/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

По правде реальный роман

Александр Верников (01/12/06)

Последний отзыв о литературном творчестве Вадима Месяца, что я встречал в печати, принадлежит Сергею Соловьеву, опубликован в журнале УРАЛ, 9/06 и звучит дословно так:

«Месяц восходит на Урале,.. заходит на Лонг-Айленде…, а висит над Москвой. Висит и стучит ложкой по черепаховому панцирю, который выменял у индейцев на ножик, вынутый из кармана. Стучит по панцирю, Робин гуд, и поет песню – прусско-украинско-казацко-кельтскую собственного сочинения. А под ним – дубравы шумят книгами, им написанными. «А откуда ветер-то дует?», – спрашивают. – «С кондитерской фабрики» – отвечает Ясный. Это первый Месяц, ветреный. «А лечиться чем?» – спрашивают. «Электричеством», – отвечает. Это второй, восходящий, люминесцентный. А третий – Черная Лолита.

И Нобель, глядя на него: завидую, говорит, не столько письму, сколько его источнику. Ходит месяц, буквами перемигивается: семя Месяца не водица… И пеленает два новорожденных серпика. И живет по небу, как пишет. И свет его, как нож, нежен».

Трудно, продолжая любить и ценить родную словесность, даже в современном ее состоянии, не согласиться с оценками автора этого отклика, и в особенности с тем, что Месяц заметно растет на глазах как мастер слова и конкретно как романист. Если «Ветер с конфетной фабрики» был прежде всего демонстрацией потенциальных возможностей, а «Лечение электричеством» демонстрировало несомненную искусность письма и симфоническое владение богатейшим материалом, напоминая при этом, однако, развалы роскошного базара, где все соседствует со всем и щедро предлагается прежде всего взору при ощутимом недостатке организующей «идеи», плавающем сюжете и сомнительно громкой концовке от 11-го сентября 2001-го, то последняя книга «Правила Марко Поло» производит совсем иное впечатление. Из трех она впечатляет более всего. Это зрелый Месяц, полнолуние – если говорить, пользуясь соловьевской образностью и логикой.

Однако сам Месяц в этой вещи практически нигде, кроме одной, особенной главы о крещении близнецов-двойняшек в русской церкви на Лонг-Айленде, которую можно назвать по-своему кульминационной, не применяет откровенных приемов письма с привлечением тяжелой артиллерии звуко-смысловой связи слов по типу «нож нежен». В той манере, в которой написаны «Правила», нет прямого завораживания, ничего от явного заговора, свойственного любой нормальной поэзии. И читатель, которому посчастливится впервые познакомиться с Месяцем на этой книге, до самого конца может и не заподозрить, что написан этот роман настоящим поэтом, которого, еще сходя во гроб, благословил Иосиф Бродский. Само название вещи, завлекая и будоража, обещает нешуточное приключение, раз Марко Поло, но неясно по каким правилам.

Первые несколько глав, как раз и заставляют по мере чтения строить всевозможные в этом направлении догадки. Совершено не понятно, куда все это повернется и к чему ведется такое тщательное, небрежно-точное повествование, с описаниями и характеристиками, отточенными до синематографичности, чтобы слова, из которого это сделано, отступали в незаметность, а в кадр выезжала живая картинка. Чуткий читатель, конечно, насладится и этими первыми кусками, отмечая как ладно, в лучших традициях классического русского, но при том с учетом его современного состояния, соседствуют слова, как распределены вес и акценты внутри каждой фразы, неважно повествователя или героев диалога, насколько они, эти фразы, естественно афористичны, как щедро сыплются, казалось бы не обязательные, подкинутые походя, но ювелирные детали, складываясь в очаровательный калейдоскоп, куда хочется смотреть дальше-дальше-дальше. Невольно вспоминается «Великий Гэтсби», действие которого разворачивалось несколько сходным образом (а окончилось однозначным пистолетным выстрелом) в тех же самых местах.

Но затем калейдоскоп начинает прямо на глазах превращаться в подзорную, самонаводящуюся на «главное» трубу – что только естественно, когда игра ведется все время на краю, буквально бездны, буквально океанской, атлантической. И это заставляет вспомнить уже о судьбе пассажиров Титаника, которые, тоже все люди достаточно обеспеченные, вышли было погулять и по-человечески, да на гребне современной цивилизации, которой типа даже море по колено, развлечься-отдохнуть. Или, скорее, это вызывает призрак фришевского Хомо Фабера, особенно тех сцен, где неведающий отец спускается со своей, еще неоткрывшейся юной дочерью в преисподнюю машинного отделения океанского лайнера. Вряд ли Месяц сознательно привлекал эти параллели и программировал реципиента на актуализацию именно таких ассоциаций. Просто когда писатель создает не заведомый римейк и не выступает как заявленный пост-модернист, а пишет по-честному, на пределе своих артистических и мировоззренческих возможностей, ему, ради столь благородного дела по милости литературных богов может открыться доступ в самую сокровищницу и быть даровано включение генной памяти, и естественное причащение именно через это. Особенно очевидным это становится, когда не к иллюминатору бороздящей лоно вод громадины, но все равно скорлупы, а к стеклу океанического аквариума с гадами и чудищами внутри откровенно эротично приникает Моник, – безбашенная четырнадцатилетняя соблазнительница главного героя и повествователя, сорокалетнего арт-дизайнера и американца Роберта, говорящего и пишущего (и думающего!) почему-то сугубо по-русски – может быть «просто» по одному тому, что у него русская жена Наташа по прозвищу Елка, и она после волшебного числа семи лет безуспешных попыток родит-таки ему двойняшек, мальчика Грегори и девочку Катарину.

Моник, это конечно, современная черная или бог там уже весть какая по числу кровей – ямайская – Лолита. По мастерству и блеску письма Месяц годится Набокову бесконечно выше, чем в подметки. С некоего беспристрастного олимпа и сквозь мыслимую даль времен глядя, не вполне даже ясно, кто из двоих кому куда годится. В набоковской «Лолите» совсем нет любви в простоте, утонченный и высокомерный европеец Гум терпеть не может мать Ло, и в заточении оказывается именно он, а не она, как у Месяца. У нашего автора только что отметивший сорокалетие герой до настоящей душевной боли и нежности любит свою вдвойне беременную жену и даже не помышляет ни о каких изменах. Когда они, две различные, происходят-таки с неизбежностью, это заставляет героя испытать шок, отупение, непонимание и дивиться тому, насколько мы, даже цивилизованные современные люди с душой и сердцем, с самыми искренними благими помыслами, оказываемся марионетками всесильной плоти и наших первородных инстинктов. Роберт не бичует себя за это и не раскаивается, он просто следует своей человеческой мужской природе, признавая, что этот же самый путь привел его и к встрече с любимой женой, и к столь страстно и трепетно, и со страхом ожидаемому таинству деторождения. И он сразу знает, что за это придется ответить. И расплатиться. И сполна. Но «Правила» никакой не перевертыш «Лолиты» на современный лад. Я не знаю другого произведения в нашей литературе, где бы смысловым ядром книги было ожидание рождения детей зрелым, социально успешным, а никаким не нью-эйджевско-альтернативным мужчиной от совершенно законной жены. Это, как известно, сюжет множества волшебных сказок. Жили-были король с королевой, и все у них было, да не было детей. Но сделать это так, чтобы не было соплей и патетики, а местами довести повествование до уровня эротического триллера с погоней (с невероятно естественной, художественно убедительной и, главное, совершенно целомудренной «развязкой» в подсобке женского туалета почти деревенской американской школы 21-го века во время рождественского вечера тамошней художественной самодеятельности, да в присутствии жены, справляющей тоже, только другую, физиологическую нужду, да на пару с лучшей подругой, партнершей по крупному риэлторскому бизнесу, громко при этом с ней переговариваясь как раз о том, где сейчас могут быть соответственно муж и дочь)– так, поистине и смешно и грешно, у нас по-моему еще не бывало. Подобные сцены встречаются в невероятной «Легкости бытия» Кундеры и у Генри Миллера и, конечно, у читаемого ныне вритуозно-беспощадного Паланика, но тональность не та, не та. У Месяца все происходит в сугубой и сытой обыденности, посреди благоденствия и мира. И у него нет никаких перекосов в идеологичность, виртуальность или столь модную ныне фэнтазийную моногомирность и вероятностность. Все происходит и случается конкретно тут. Все действительно реально. Ну да, на точно изображаемом фоне расовых, гендерных, наркотических, террористических, финансовых и демографических проблем современного мира, но ведь не более, чем на фоне. Человеческая жизнь, само явление еще безымянной человеческой жизни на этот свет в такой ситуации, без всякой натуги поднимается автором, ну,… в сияющий зенит. В центр всего сущего. Удивительно, что полное откровение об этом дается автором не на самом моменте деторождения,. кесарева при том (мол, кесарю кесарево), а именно на сцене рождения в Духе, в момент крещения как раз в январе, точно в день русского Крещения в Православной церквушке, которая оказалась почему-то по соседству с домом главного героя на Лонг-Айленде, (где, вообще говоря, попросту чего только нет, а не как знак Провидения). Но и тут нет никакой ортодоксальной патетики, из-за которой автора можно было бы заподозрить в симпатиях к никонианскому миропониманию. Крещаемый мальчик – это бывший-будущий соблазнитель императриц и самозванец Гришка Отрепьев. А сестра его царица Екатерина. Но при этом и никаких нескромных намеков на взаправдашнюю возможность реинкарнации. И от Дьявола и всех дел Его он не отрекается, ибо не замазан. Но при этом видит и отмечает, кто из окружающих взрослых кается истинно, а кто обряда ради. Все повествование в романе ведется от первого лица Роберта, отца, но тут, поскольку крещаемый его единокровный сын и суть он сам, оно без зазрения передается в уста младенцу и ими, в общем-то беспощадная, истина и глаголет. И совсем уже иным языком (которым Месяц тоже владеет на удивление, или, скорее, который и через него так мощно сказывается). Однако ни глаголющего ни глаголемого никто из взрослых героев не слышит. Но этой тайне способен в легкую причаститься любой читатель. На то она и существует, и до сих пор жива – художественная литература.

Однако кроме этих сцен, и кроме прочей изобильной роскоши в «Марко Поло» (так называется игра в водные жмурки в хрестоматийном бассейне робертовского дома с соседским латинским мальчуганом по имени Марко) есть еще одно необщее литературное место и одна «боковая линия», без которой, вроде, можно было бы и обойтись. Но нет, при внимательном учете описываемой ситуации, понимаешь, что нельзя было не отдать должного океанской стихии под боком. Одних последствий урагана мало. Нужно еще ждать юбилейного прихода в одну из местных гаваней копии ирландской барки 19-го века, привезшей благополучно не сдохнувших в пути от голода, от голода и бежавших в Новый Свет исторических предков Роберта. И ждать корабля вместе с аспидно-лоснящейся метиской Моник, чтобы придумать им совместное «романтическое» занятие, способное отвлечь целенаправленную юную пантеру от прыжков на женатого взрослого белого – настоящего – мужчину. Вынужденного поначалу, соблюдения и спасения ради, разыгрывать импотента в надежде на милость чернокожей бестии. Благодаря этому ответвлению вещь, как парус, поймавший ветер, приобретает объем исторического времени и отчасти кругосветное звучание. Но кончики усов Грина, обрубившего свою родную фамилию как раз настолько, чтобы она вполне англизировалась и американизировалась, тоже вполне показываются здесь, а тема Ассоли и Алых парусов приобретает для русского читателя абсолютно неожиданное звучание.

Упомянутое же необщее место, а скорее вообще пионерский для нашей словесности эпизод – это тот, где Елка на сносях после пустяковой, но нервной автомобильной аварии устраивает мужу разнос в том смысле, что его хваленая родина – это страна гадов и паразитов, диктующих свою волю почему-то всему миру. В качестве же весомого подтверждения своей филиппике, прорвавшейся от беременного раздражения, она приводит небанальные яства, которые приготавливает яростно-безостановочно, одно за другим, по старосветским и русским рецептам, используя для этого все содержимое холодильника, пуская в дело все имеющиеся там продукты и приговаривая при этом, что, мол, вы, жалкие янки, беретесь учить всех на свете, а сами нормальной еды не то что приготовить не можете, просто не знаете из-за своего пластикового фаст-фуда. Вот, на, ешь! Это, конечно, нужно читать в авторском исполнении.

И как художественно и жизненно правдиво то, что ночью, после этого взрыва, у русской обличительницы начинаются схватки, и она попадает на сохранение в долбанную американскую больницу с очень качественным уходом.

Но нужно сказать еще, что в этом легко написанном произведении о милой частной жизни американского среднего класса в курортном пригороде Нью-Йорка, есть еще два самоубийства, и одно, детское – невинной маленькой сестренки Моник – Месяцу удалось всего несколькими фразами показать как нечто немыслимо чудовищное, нелепое. невероятное, но в общем раскладе описываемых событий – неизбежное.

В начале чтения не особо понимаешь, зачем в самом начале романа так тщательно и подробно описывается венок на месте автомобильной погибели девочки-подростка на перекрестке по соседству с местом проживания героев. И как бравада воспринимается сообщение о том, что два семейства заключили выгодную сделку, заранее купив себе места рядом на будущем кладбище. Но в ходе романа жизнь их и впрямь связывает намертво. И после всего кажется отнюдь не диким, а скорее исполненным настоящей мудрости то, каким бодрым обещанием звучит финальная фраза романа и письма Роберта к Моник в женскую колонию, куда угодила за попытку заведомо бессмысленного похищения его малюток-двойняшек: «Если мы больше не увидимся в этой жизни, нам все равно придется лежать рядом на одном кладбище. Твой Боб».

Остается еще вопрос, зачем роману предпослан курсивный кусок, как бы от имени Роберта, где много о русских и, главное о непонимании и неприятии их главного писателя, Достоевского. Ведь у самого-то Месяца в романе никакой достоевщины и в помине. Так-то оно так, но оказавшийся реальным романистом Месяц так же хорошо, как Достоевский, только по-своему, сознает, что для того, чтобы настоящий роман закрутился должно быть прежде всего много разного народу и много всяческого неравенства. У Месяца, написавшего настоящий русский роман на американском материале, всячески действуют представители самых разных народов земли. Возможностей и неравенства всяко больше чем у Достоевского, а дум и чувств по поводу того, как это исполнено, может рождаться у читателя не меньше. Хоть так, хоть так – ВРЛ.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я