сегодня: 18/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 26/09/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Кривое попадание

(З. Прилепин «Санькя», М.:Ad Marginem, 2006)

Владимир Гуга (26/09/06)

Кривое попадание. Захар Прилепин

Костенко, отголосок одноименного русского комбата, погибшего в Приднестровье – лидер молодежной радикальной партии «Союз созидающих». Сокращенно «СС». Пока он сидит в тюрьме, его юные соратники времени не теряют. Они устраивают погром на митинге бархатной оппозиции, захватывают рижскую телебашню, готовят покушение на латвийского судью, организуют мини-переворот в небольшом городе. Обо всем этом впопыхах писали газеты, и все это быстро, очень быстро растворилось в прошлом.

Но книги, в отличие от газетного тлена, все-таки оседают в голове и сердце немногих. Те, коим выпало прочитать этот роман (тираж 4100), естественно его запомнят. Случайные люди, кстати, эту книгу о «фашиствующих молодчиках» в руки не возьмут. И замечательно!

Между тем, автор, филолог-омоновец, бьет по самому больному месту, показывает то, что у серьезного человека вызывает оторопь. Он пишет о поколении, ясно осознавшем конец истории…

Ось романа – сопоставление трех миров. Первый мир доживающий свой век в опустевшей деревне дед, второй его погибшие сыновья, и третий Санькя Тишин (Санькя – отживший очень яркий диалектизм), внук, последний представитель этого обычного русского рода. Деду повезло, он лишь на смертном одре разглядел свой проигрыш. Его сыновья смутно догадывались о надвигающейся катастрофе, но так ее и не увидели – убили себя пьяным угаром и мотоциклетными гонками, а вот внук…Ему выпало жить в тот момент, когда дальше жить невозможно никак.

Уступить подлости, придушить свою совесть Саша не может, и в тоже время радикально выступить, пролить кровь, без которой революция невозможна, тоже не решается. Ему и его друзьям остается лишь швырять помидорами в дорогие костюмы правителей. Но истошный голос героя generation no future озвучен не мастерски описанными сценами уличных побоищ, не занудливым застольным бубнежем, коим изобилует книга и не банальной love story, а сценой похорон его отца.

Саша, его мать и коллега отца везут гроб в гробоподобной же равалюхе-автобусе по зимнему бездорожью. Везут на дальнее деревенское кладбище. Исчерпав свое терпение, водитель отказывается ехать дальше. И тогда Саша решает волочь гроб прямо по снежным завалам. Когда ящик вытаскивают из автобуса, тело отца едва не падает на снег. А потом они втроем, упрямо, на зло подлейшему миру, толкают гроб по равнодушной зимней пустоши. Очень платоновская сцена как-бы спрашивает читателя: «А как бы ты поступил? Выполнил бы свой долг? Дотащил бы отцовский гроб до родового погоста или бросил бы на полдороге? Наплевал бы на память? Предал бы?» По сути, этот эпизод и есть суть-душа романа. Ложка меда в бочке дегтя…А деготь – это, собственно, все остальное.

Скучна череда персонажей, в которых читатель должен узнавать известные в широких и узких кругах личности. Этот фокус замусолен до блеска. Документальная хроника НБП была бы интереснее и честнее.

Занудное обсуждение «проклятых вопросов» многословная тянучка. Саша несколько страниц диспутирует с философом Безлетовым, тем самым человеком, что помогал тащить гроб в зимнем лесу. Ученный пессимистически заявляет: «Вы, нацболы, не имеете никакого отношение к родине. А родина к вам. И родины уже нет. Все, рассосалась. Тем более не стоит никого провоцировать на все эти ваши мерзости с битьем стекол, морд, и чего вы там еще бьете?». Выход по Безлетову таков: «Не надо ничего делать. Потому что пока рас-се-яне тихо пьют и кладут на все с прибором, все идет своим чередом. Водка остывает, картошечка жарится. А как только рас-се-яне вспомнят о своем завалившемся за лавку величии, о судьбе «Родины» тогда начнут пускать себе кровя». Заключает философ свою тираду такими словами: «Россия должна уйти в ментальное измерение». Типаж понятен. Он предлагает один из неприемлемых для Саши компромиссов. Но зачем столько слов-то? Зачем восемь страниц толочь воду в ступе?

Следующая остановка по маршруту поиска правды – безрукий инвалид-афганец. Он готов ринуться в битву, но только всем миром, в толпе. Этот воин, в отличие от сорвиголов из союза созидающих, в поле один не выйдет. Афганец смотрит на ребят снисходительно, как матерый волчище на щенков, не видя в их делах боевого мужества. Но своими аргументами «союзники» красиво кладут его на лопатки. Ну и что? Еще четыре страницы тягомотины. Далее – еврей Лева, сосед по больничной палате. Он проповедует Россию «футуристически-антропологическую». Лева настаивает на предоставлении власти самостийному «новейшему хорошо забытому старому» народу. Тем, «что мирно пашут и всех видели в гробу и «почвенников» и «космополитов». Саша спорит, непонятно чего доказывая. Их длиннющий разговор почти вызывает головную боль. И в финале дискуссии забывается, с чего она началась и в чем ее проблема.

Последний пункт путешествия – былинный дедушка-почвенник, «прямо лесовичок какой-то», разговаривающий сусальным книжным манером: «Думают сейчас, что Русь непомерна во временах, вечно была и всегда будет. А Русь, если поделить всю ее на мной прожитый срок, всего-то семнадцать сроков наберет. На семнадцать стариков вся Русь делится. Первый родился при хазарине еще. Умирая – порвал пуповину второму, что родился семь десятилетий. Третий Святослава помнил…Пятый в усобицу попал, шестой татарина застал…» и так далее. «Бог-то уже совсем к нам свесился, в лицо заглядывает, а мы все никак его не разглядим». Старик еще долго пророчит гибель от умствования и оторванности от земли.

Саша всех внимательно слушает и гонит в ответ еще более высокопарную пургу, укрепляясь в своей правоте. А зачем? Зачем повторять то, чем озолотилась русская литература XIX века? Уж не ради ли объема книги? Ведь эти взгляды, кстати, не самые яркие можно обозначить двумя-тремя мастерскими штрихами, а не разводить пространные ток-шоу.

Продираться сквозь эти муторные беседы трудновато. Автора явно заносит – персонажи разговаривают неестественно, по-книжному. Обсуждаемые проблемы, хоть и остры, но от подобных бесед буквально вянут на глазах. Вероятно, добрая часть читателей просто проглядывает эти страницы, срубившись на третьем абзаце.

Другое дело – описание пыток и погромов. Здесь чувствуется рука специалиста. Короткие, хлесткие фразы экстремальных сцен заставляют невольно дергаться, уворачиваясь от воображаемых ударов палками и кулаками: «Туда! Скорей! Стоять! Там космонавты»; «Давай… Куда-нибудь надо…У нас еще минуты две…Тачку подожгли!»

И самый мощный кадр: убегающих погромщиков настигает милиция и, разумеется, берется наказывать по всем правилам, круша челюсти и отбивая почки:

« Ах, ты, услышал Саша голос милиционера, и, поняв, что сейчас Веню ударят, снова покосился. Длинная, как шланг, дубинка гулко обрушилась на спину товарища.

– А? – выкрикивал милиционер, по-прежнему тяжело дыша, еще? А? Нет, ты отвечай? Еще?

Позабавься, ответил Веня громко, и это звучало не как «да, еще», но как – «давай-давай, потом время придет, посмотрим…»

Дремучее «позабавься» не оставляет сомнений в реальности жестокого возмездия. За этой сдавленной репликой проглядывает жуть революции.

Однако мощные профессиональные детали экстрима все же выпадают из общего пазла романа. Ну не вяжутся они с душой книги.

А добивают весь замысел, реально пронзительный замысел – эротические этюды, невесть каким образом влезшие в организм произведения. Как начитавшийся фривольных романов гусар, сочинитель выдает такие антраша, что начинаешь чувствовать себя собирателем пикантных открыток начала прошлого столетия.

«Он гладил Яну, она была тонкая, вся тоненькая, и еще немного сырая после душа, холодной слабой влагой – и лишь в одном месте влага оказалась очень горячей и неожиданно обильной: он почувствовал пальцами» «Нет, напротв, грудки ее колыхались молочно, малые, по-детски мягкие и почти без сосков – только с розоватыми полукружиями».

«Саша улыбнулся. Яна, кажется, даже не проснувшись, тщетно отвернулась к стене, оттопырив задок»

Задок! Каково? Эти самые безобидные эпизоды интимной сцены не выдраны из контекста. Дальше столбец пошлости выскакивает за предел самой высокой отметки. Образованный автор, будто забыл, что порнография в романтических кружевах – эталон безвкусия. Но он приготовил для читателя и «…собственный вкус на ее губах» и «нет-нет, не так. Не…сюда. Попробуй чуть выше…»

Надо полагать, вернее, хочется верить, что клубничка включена в текст по заданию коммерческого издателя. Хотя даже с рыночной точки зрения сочетание милых эротических вензелей с живым душевным надрывом – нерентабельно.

Но, тем не менее, – номинация на «Национальный бестселлер». И, в общем, заслужено. Книга, несмотря ни на что, важный документ, свидетельство, пускай и сырое о наличии среди общества трупов, живой тоненькой струи. Да, Саша, совмещающий стойкость и достоинство Олега Кошевого и хулиганский честный кураж Алекса из «Clockwork Orange» Берджесса – герой нашего времени. И хоть надуманно и местами пошло идет о нем речь, и хоть образ его трафаретен, трагический финал его похождений предсказуем, и хоть автор мечется, стараясь угодить слишком многим, книга выстрелила и попала в цель. Жаль только, что яблочко у этой мишени микроскопическое.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я