сегодня: 18/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 17/08/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Демонист Владимир Маканин

(Продолжение)

С. Воложин (17/08/06)

мысль «Бытия и времени» противостоит гуманизму

Хайдеггер

Признаюсь, первую статью о Маканине я написал, дочитав его роман «Андеграунд» лишь до половины. И, показалось, что я попал в тупик, когда сюжет во второй половине повернул, и главный герой, бомж-писатель Петрович, был изгнан из дома, где он долго-предолго как-то прожил. С женщинами стал сходиться не из жалости к ним, а наоборот, спасаясь их жалостью к себе. Из разряда устроившихся в жизни бомжей перешел в неустроенного. Плюс обычная совесть его заела (он еще одного человека убил, во имя… какого-то лучшего будущего). – В общем – крах-де моего вывода об экзистенциализме Маканина. Да и метода судить о вкусе моря по капле.

Но я часто попадаю в такие тупики… Которые при ином взгляде оказываются свободной дорогой.

А пока смущало кое-что.

Во-первых, психологическая немотивированность общей перемены отношения к Петровичу в общаге. Приватизация квартир, мол, изменила людей. Из безалаберных они стали центропупами. А возросшая нервозность из-за ухудшения общей обстановки обернулась нетерпимостью всех ко всем и всех, имеющих презренные кв. метры, к бомжу. Исчезли уезжающие надолго, пропала работа сторожить их квартиры. Да и «сторожение квартир как вид паразитизма; их точка зрения», общажников, такая стала… И вот вдруг он услышал: «Мы трудяги. Ты тут лишний, братец…» Окрысилась даже Зинаида, сдававшая ему «в те дни» свою постель – с собою в ней – за плату (для чего подыскала ему случайный заработок): захотела в загс, «но тут же и спохватилась, испугалась протянутой своей же соломинки, мол, шутка».

Правда, и раньше умалчивалось в романе, как Петрович мог тут долгонько жить до того, как стал сторожить квартиры временно уезжающих.

Во-вторых, прямо физиологические, что ли, накладки пошли.

Ну посудите сами. Как смог, скажем, бить костылем санитаров – и бить крепко – пациент (Петрович) после многодневных уколов нейролептиками, вот так ослабевший: «Я и кровать стали одно», «От слабости у меня пропал голос», – когда ДО этого курса он не смог руку поднять, когда хотел ударить врача и за дело.

Авторский произвол…

Маканин, правда, не из реалистов. Это им необходима не правдоподобность, а правда жизни (в том числе и физиологическая и психологическая). Они ж открывают в жизни типичность.

Маканину же достаточно, чтоб неправда просто не бросалась в глаза. Этого он достиг, с чем и можно его поздравить.

Остается только понять, зачем и по большому ли счету она ему понадобилась.

По большому.

Ну что это за бомж, если у него есть определенный дом жительства? Ну что это за человек, если, убив человека, он так легко справляется с совестью? Ну что это за мещанин во дворянстве Зла? Что это за экзистенциалист (хоть и хайдеггеровского типа) так неконтрастно переходящий от неподлинного бытия к подлинному и обратно?..

Похоже, что Маканин решил своего минисупермена укрупнить. Правдами или неправдами наслав на него невзгоды помасштабнее. (Тогда «Герой» в названии романа приобретает несколько другой оттенок: не потуги на типичность, а героизации. Лермонтовский же эпиграф работает тогда по принципу антитезы самому себе: Петрович исключителен, а не типичен.)

И вправду, ну кто б это смог вырваться из ТАКОЙ психушки? – Никто. – А Петрович смог. Ну, правда, глупить Маканин не собирался. Опять амортизирует: совпадение, мол, случайностей. Все-таки герой действительно не обычный убийца, а писатель, инженер человеческих душ, своей, по крайней мере. Медицинские инженеры человеческих душ, в общем-то, имеют дело с простыми убийцами. Вот обычные преступники под действием нейролептиков и признаются в убийстве и все-все с подробностями рассказывают. (Есть ли на самом деле такие препараты – не важно. Достаточно, что в мире, сочиненном Маканиным, они есть. Узконаправленного действия – покаянные, так сказать. Бессильные противостоять тайному тренингу пациента на совсем неожиданную способность – повышение эмоциональной чувствительности к боли, своей и чужой.) Вот Петровичу и удается взыграть не только духом, но и телом и побить санитаров за жестокое обращение с Сударьковым. Далее просто: неадекватные побои мстительных санитаров, перевод в хирургическое отделение с прекращением колоть нейролептики, долгое лечение ран (всё естественно), забвение о нем или наплевательство переведших (не естественно, но… мало ли безалаберности у нас) и выписка.

Чтоб оказалось возможным такое сильное испытание (чтоб Петровичу вообще попасть в психушку, чтоб случился психический срыв) созданы еще две случайности (налет авторской сделанности чувствуется и тут). Во-первых, Петрович смог устроиться жить в бомжатник. (После психушки, победителем, он в него попасть не смог, а теперь, видите ли, смог.) Во-вторых, там живущая (на почему-то прочной основе и в отдельной квартире) жалкая умишком Ната оказалась девственницей в тридцать лет. Уже знакомая в Петровиче жалость к несчастным женщинам не позволила сломать ей жизнь. Сойдись он с нею, он бы добился осуществления уже опробованной с убийством кавказца мысли «о неучастии чувством в сюжете» (сюжетом у этого писателя называлась неотвязная память об убитом). Вполне тогда – с кавказцем – удалось «вырваться из сюжета» из-за подвернувшейся Сестряевой (тогда не почувствовалось, что Сестряева – как рояль в кустах). С Натой – почувствовалось. Но слабо.

Как и всегда. Может, в этом и искусство Маканина: литературщина, но малозаметная… Как со скобками (см. первую статью).

И тут я опять (тоже см. первую статью) не соглашусь с Немзером: «И здесь, поймав Петровича на вранье, без которого не бывает литературы, мы должны задаться вопросом, а правда ли все, что наш бомж-гений ... о себе рассказывает? Зададимся вопросом – и тут же его снимем. Все правда. Не потому, что реальность стала в современной литературе иллюзией, а потому что помыслы, мечты, фантазии всегда упираются в реальность».

Минисупермен – это еще туда-сюда, терпимо. Но исключительность Петровича – это уже слишком. Сравнительно с тем, что же он может внятного сообщить о своем символе веры. Не поверят же люди, что такие бывают и что стоит таким быть.

Потому Маканин недолго продержал его в исключительности (четверть объема романа). И – вернул в мини. (И в макси и в мини – мерцая и амортизируя, чтоб не засекли на вранье, на литературщине).

Где-то так же поступил и сам Хайдеггер (я о внятности насчет символа веры):

«…при опубликовании «Бытия и времени» третий раздел первой части, «Время и бытие», был изъят из книги (см. «Бытие и время», с. 39). Здесь должен был произойти поворот всего целого. Проблематичный раздел был изъят, потому что мысль отказала при попытке достаточным образом высказать этот поворот и не смогла идти дальше» (Хайдеггер. Письмо о гуманизме).

«Чтобы достичь измерения бытийной истины и осмыслить его, нам, нынешним, предстоит еще прежде всего выяснить, наконец, как бытие касается человека и как оно заявляет на него свои права» (Там же).

Очень грубо говоря, пойди туда, не знай куда…

Чтоб его новизну философскую уследить, нужно несколько поясняющих отступлений.

Первое.

Ознакомьтесь с некоторыми законами внутренней речи: «непонятность», «условные значения слов», «выражение глубоких рассуждений одним лишь названием», «многие слова сливаются в слово-«спору» новой мысли», «асинтаксическое слипание слов», «синтаксические разделы сходят на нет», «предположение слова вместо слова», «речь из запинаний, возвращений» (В. С. Библер.).

Второе.

«Мысль не совпадает непосредственно с речевым выражением. Мысль не состоит из отдельных слов – так, как речь. Если я хочу передать мысль, что я видел сегодня, как мальчик в синей блузе и босиком бежал по улице, я не вижу отдельно мальчика, отдельно блузы, отдельно то, что она синяя... Мысль всегда представляет собой нечто целое, значительно большее по своему протяжению и объему, чем отдельное слово... Мысль можно было бы сравнить с нависшим облаком, которое проливается дождем слов. Поэтому процесс перехода от мысли к речи представляет собой чрезвычайно сложный процесс... Так как прямой переход от мысли к слову невозможен... возникают жалобы на несовершенство слова и ламентации по поводу невыразимости мысли... Как сердцу высказать себя, Другому как понять тебя...» (Выготский. Психология развития человека. М., 2004. С. 1012).

Третье.

Между мыслью и речью находится внутренняя речь. Так мы устроены. А художники слова, стихийно пользуясь законами внутренней речи, как-то умеют в своей внешней все же речи лучше передать случившуюся мысль, чем кто бы то ни было. Хоть иному их текст темен и непонятен.

Четвертое.

Мысль порождает все будущие слова, которые худо-бедно мысль выразят. Этому как-то аналогичен так называемый антропный принцип. – В момент Большого Взрыва становятся с каким-то определенным значением так называемые фундаментальные постоянные (скажем, мерность пространства; она стала равной трем при Большом Взрыве). И их, фундаментальных постоянных, числовое соотношение в нашей Вселенной случилось такое, которое предопределило появление через много времени человека, способного мыслить. (Человек и даже звезды и атомы не появились бы, случись та же размерность пространства равной, например, двум.) Человеческая мысль оказалась как бы запрограммированной на возникновение при возникновении нашей Вселенной. Как бы некая мысль предопределила всё. В том числе и Большой Разрыв, соответственно наиновейшим фактам, – конец всего, даже атомов. Умирает не только человек, но всё. И человечество – гораздо раньше Большого Разрыва. Не зря нет разумных сигналов из космоса. Разумные существа себя, не исключено, уничтожают.

Пятое.

Опасность самоуничтожения человечества засветила еще при переходе от феодализма к капитализму. Еще больше – при становлении империализма, социализма, глобализма.

В конце ХХ столетия некоторые философы (Библер, например) пришли к мысли (я, извиняюсь, очень ее огрублю), что грядет гуманитарная революция, которая переключит бесконечную человеческую ненасытность с рельсов материального потребления на духовное. И тем человечество спасется. А про внеземные цивилизации забудет.

Но было и другое направление. Просто, мол, нужно не негативно отнестись к гибели, а позитивно, как тибетцы.

И вот Хайдеггер говорит, что мысль есть сама возможность, мысль есть мышление бытия. Что история бытия никогда не в прошлом, она всегда впереди. Она несет на себе и определяет собой всякую человеческую участь и ситуацию. Что осуществимо, собственно, только то, что уже есть. Т.е. ничего не надо делать, надо только созерцать и называть созерцаемое, а осуществлять значит: развернуть нечто до полноты его существа, вывести к этой полноте, producere – про-из-вести. Что философам и поэтам дается мыслеслово, адекватное полноте бытия. Вот это и есть настоящая деятельность. И в этом эстетическая и нравственная ответственность языка. А не то, что мы-обычные понимает под эстетикой и нравственностью.

И вот Гёльдерлин, мол, еще два века назад сумел выразить такую необычность.

Существо родины, Германии, не в эгоизме своего народа, а в бытийно-историческом смысле, в принадлежности к судьбе Запада, чувствующего свою бездомность, бездомность новоевропейского человека. Но Запад тут мыслится не регионально, не в отличии от Востока, не просто как Европа, а в свете мировой истории, как близость к истоку. Германия просто лучше других на Западе способна понять Восток. А тот ближе к истоку. О «германском» говорится не миру, чтобы он припал к целительным германским началам, но говорится немцам, чтобы они через судьбоносную принадлежность к народам Запада стали с ними участниками истории мира, ведомого Востоком. Потому что он родина этой исторической обители — близости к Бытию. Бездомность, ожидающая осмысления, коренится в покинутости сущего бытием. Она признак забвения бытия. Бездомность – чувство, что техногенная цивилизация приведет человечество к гибели как к чему-то плохому. А домность – как к тому же, но оцениваемому хорошо. Только страна потенциальных сверхчеловеков, Германия, может привести Запад к приятию смерти как радости.

Бытие как событие, посылающее истину, остается потаенным. Но судьба мира дает о себе знать в поэзии, хотя еще и не открывает себя в качестве истории бытия. Поэтому мысль слушавшего судьбу мира Гёльдерлина, нашедшая слово в стихотворении, сущностно ближе к истоку и тем самым ближе к будущему, чем всепонимание «гражданина мира» Гёте.

(Многие словоблоки в описании изъяснений Хайдеггера от своего имени и от имени Гёльдерлина я дал раскавыченными цитатами, разбавленными моими словами. Прямыми цитатами – невозможно: очень уж необычно у Хайдеггера словоупотребление.)

Согласитесь, что трудно рассчитывать, что такое будет благожелательно принято людьми. И нужно очень смягчать, амортизировать свои проповеди, не давать их «в лоб». И Маканин как художник-экзистенциалист тут годится как никто. Неправда / правда у него мерцают, зыбятся, как малые и большие волны – и… мы получаем эстетическое удовольствие. Совсем в соответствии с психологической теорией художественности Выготского. (Она резко отличается от мыслей Выготского же о внутренней речи и близости к ней поэзии.) И… яд экзистенциализма проникает в наши души.

Я же как критик имею полное право с таким ядом-идеалом бороться.

Поэтому я позволю себе обратить внимание читателя на «вранье» , которое, будучи включено в противоречивую художественную структуру, проглатывается вместе с правдой и, в качестве немзеровского «Все правда» усваивается – не вполне осознаваемым катарсисом – как идеология экзистенциализма.

Итак.

С душой, чернющей, как ночь, Петрович, все рукописи свои вместе с отрицательными отзывами из редакций сам давным-давно уничтоживший: «Я снес их все разом женщине, торговавшей у метро (давно просила бумагу, заворачивала пирожки). Мешок» , – переставший писать свои повести, Петрович вдруг озаботился их репутацией в далеком и светлом будущем: «Вспомнил (наконец-то) и о текстах, о затерянных, затраханных моих повестях и рассказах – к ним тоже прилипнет. Им-то за что?» Озаботился и убил гэбэшника, незаметно записывавшего за ним, пьяным, на магнитофон сплетни о деятелях в прошлом оппозиционного искусства. Причем когда это происходит! Когда вызванного к Лесе Дмитриевне «врача больше беспокоила кровь на улицах» . Когда КГБ был Ельциным так разгромлен, что тому было не до сбора сведений о богемной интеллигенции. (А КГБ и до того было уже не до того, если учесть, что Маканин нарочно ахронологичен.) Даже если принять за общее правило, что карательные органы при переворотах сохраняют преемственность работы – все равно. Легко ли глотать такое читателю? И усваивать экзистенциализм… – Если легко – на то я. Может, буду услышан кем-то.

Немзер прав: «поэтические связи берут верх над логическими» . Но затем и нужен критик. Пусть Маканин победит своего читателя. Но на этом жизнь не кончается. Читатель может не только Маканина прочесть.

Конечно Маканин молодец. Врет – зачитаться можно. За художественность я его и хвалю.

Как нужно относиться к такому на 410-й странице:

«… Я окреп, одолевал любые расстояния. К тому же осень ровная, давление не скачет (молодец!).

Когда пришел навестить Веню, меня принял Холин-Волин. Главный. Я уже знал о переменах (Иван Емельянович парил теперь совсем высоко; орел). Холин-Волин был дружелюбен, как и положено ему быть с родственником одного из постоянных больных».

Как к этому относиться? Если на 325-й странице Холин-Волин издевался над этим постоянным больным в присутствии «я»-повествователя… А на странице 333-й Холин-Волин провалился при попытке под гипнозом выведать, кого Петрович убил. И на 335-й за то перевел его в отделение к убийцам, где его санитары забили до полусмерти, в результате чего он от Холина-Волина и от Ивана Емельяновича ускользнул на время, а потом они махнули на него рукой.

Как относиться?

Не с негодованием и не с умиротворением, а нейтрально: царствует-то Зло; все нормально. В том и состоит подлинное бытие, что чтит сущностную устремленность жизни к смерти.

«Мы должны действительно онтологически принципиально предоставить первичное раскрытие мира «простому настроению». [«Простое настроение» не то, что «чистое созерцание».] Чистое созерцание, проникай оно и в интимнейшие фибры бытия чего-то наличного, никогда не смогло бы открыть ничего подобного угрожающему» (Хайдеггер. Бытие и время). А «простое настроение» может. И открытие это – угрожающее. И всё нормально.

Вот что дает осмысление того, что получается от столкновения противоречивых элементов «Андеграунда». Это художественно, но такой идеал ужасен.

А теперь вернемся к заброшенному тезису: «что же он [Петрович] может внятного сообщить о своем символе веры».

Почти ничего.

Не потому ли нет в тексте романа ни строчки, ни словосочетания из его повестей. (Стихи Веронички, например, есть. Так они ее характеризуют совсем не экзистенциалисткой.) А не подозрительно ли, что единственная развернутая реалия, касающаяся творца, и обсужденная творцами такая:

«…Чубик еще и заспорил с художниками, с этими всезнайками. Как раз о Нине, немка-то была подругой Кандинского, великой подругой, а Нина все-таки женой – оказался прав! (Полезли в потрепанный том; выяснили; и шумно, уже колхозом, выпили за истину.)»

Ве-ли-кая мысль!

Дурной биографизм дает, дает-таки возможность пустышкам создавать впечатление, что они чего-то стоят около искусства. А еще многие из деятелей того искусства только тем и знатны, что их где-то кто-то притеснял.

Впрочем, есть у Маканина целая глава под названием «Квадрат Малевича». И там даже толком сказано кое-что о «Квадрате» Малевича:

«Увы, нам нужна перспектива; приманка [людям далеко не подлинного бытия, прозападным], награда, цель, свет в конце туннеля, и по возможности поскорей. В этом, и ни в чем ином, наша жизнь. В этом наша невосточная суть: нам подавай будущее!.. Потому-то черный квадрат Малевича – гениален [вот Малевича-то – озарило подлинное бытие]; это стон; это как раз для нас и наших торопливых душ; это удар и грандиозное торможение».

В смысле – Малевич обращался к непосвященным. Потому – черный. Не то, что у китайцев: белый лист бумаги это самое страшное – дракон и… приятие его… без страха.

Писателю эквивалент – неписание. До чего и дозрел Петрович, пока не «написал» вдруг и вне романа то, что мы прочли.

«…для добросовестной мысли должно оставаться открытым вопросом, «есть» ли бытие и как оно есть» (Хайдеггер. Письмо о гуманизме).

Гора родила мышь.

Можно лишь поражаться смелости Маканина, дерзнувшего написать целый роман о почти ничем.

Остается коснуться Сартра. Его ведь тоже упомянул Маканин в своем романе:

«Человек выбирает или не выбирает (по Сартру) – это верно. Но про свой выбор (Сартру вопреки) человек, увы, понимает после».

Все верно. У Хайдеггера ж экстремизм помягче сартровского. А Маканин с немцем.

Потому, наверно, столь жалкий конец романа. Изданный в Германии экземпляр альбома с полутора рисунками Вени, брата Петровича, художника, намерено залеченного в брежневской психушке, потерян. Веня, отпущенный из психушки на сутки, в нее возвращается в несчастнейшем состоянии. Обделался и не может на ногах стоять. А думает, что он – что-то. – Шиш он что-то. Как и вообще человек:

«И тихо санитарам, им обоим как бы напоследок: «Не толкайтесь, я сам!» И даже распрямился, гордый, на один миг – российский гений, забит, уничтожен, затолкан, в говне, а вот ведь не толкайте, дойду, я сам!»

Миниминисупермен. Так что нечем хвастать. Лучше тушевать взлеты.

Справедливости ради нужно признать, что мое понимание Хайдеггера – расхожее. И оно нашло резкую отповедь самого Хайдеггера:

«Поскольку что-то говорится [у Хайдеггера] против «гуманизма», люди пугаются апологии антигуманного и прославления варварской жестокости. Ведь что может быть «логичнее» вывода, что тому, кто отрицает гуманизм, остается лишь утверждать бесчеловечность?

Поскольку что-то говорится против «логики», люди уверены, что выдвинуто требование отречься от строгости мысли, вместо которой воцаряется произвол инстинктов и страстей, а тем самым истиной провозглашается «иррационализм». Ведь что может быть «логичнее» вывода, что тот, кто говорит против логики, защищает алогизм?

Поскольку что-то говорится против «ценностей», люди приходят в ужас от этой философии, дерзающей пренебречь высшими благами человечества. Ведь что может быть «логичнее» вывода, что мыслитель, отрицающий ценности, должен с необходимостью объявить все никчемным?

Поскольку говорится, что бытие человека есть «бытие-в-мире», люди заключают, что человек тут принижается до чисто посюстороннего существа, вследствие чего философия тонет в позитивизме. Ведь что может быть «логичнее» вывода, что тот, кто утверждает включенность человеческого бытия в мир, признает только посюсторонность, отрицает потустороннее и отрекается от всякой «трансценденции»?

Поскольку цитируются слова Ницше о «смерти Бога», люди объявляют подобный поступок атеизмом. Ведь что может быть «логичнее» чем вывод, что осмысливший «смерть Бога» – безбожник?

Поскольку во всем перечисленном сплошь говорится против того, что человечество признает высоким и священным, эта философия учит безответственному и разрушительному «нигилизму». Ведь что может быть «логичнее» чем вывод, что человек, так огульно отрицающий истинно сущее, становится на сторону не-сущего и тем самым проповедует чистое Ничто в качестве смысла действительности?

Что тут происходит? Люди слышат разговоры о «гуманизме», о «логике», о «ценностях», о «мире», о «Боге». Люди слышат разговоры о какой-то противоположности этому. Люди знают и воспринимают все названное как позитив. А все то, что неким – при восприятии понаслышке не очень точно осмысленным – образом выступает против всего названного, люди сразу принимают за его отрицание, отрицание же – за «негативизм» в смысле деструктивности» (Хайдеггер. Письмо о гуманизме).

Все так. Но если контраргументом профанам и недоумкам выступает такое:

«…чтобы истина бытия нашла себя в слове и чтобы мысль дала ей это слово. Возможно, нашей речи потребуется тогда не столько захлебывающееся многословие, сколько простое молчание» (Там же).

То, извиняюсь…

И пусть я даже не смею так возражать, но, может, я раскачаю кого на нечто иное. И обязательно – продуктивное.

7 июля 2006 г.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я