сегодня: 23/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 15/08/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Исповедь или проповедь?

Игорь Кецельман (15/08/06)

Александр Мелихов. Исповедь еврея. Роман. СПб: Лимбус-Пресс, 2004. – 368 с.

Роман Александра Мелихова (автобиографический?) распадается на две части: собственно художественную и публицистическую. Из них первая представляется наиболее значимой. Воспоминания детства переданы ярко, в красках и деталях, читаются живо, с интересом. Чего, увы, не скажешь о публицистике автора…

Герой романа – мальчик, живущий в пятидесятые годы в рабочем поселке на севере Казахстана. Обыкновенный мальчик. Одно только обстоятельство отравляет ему жизнь: его фамилия Каценеленбоген. Он – полукровка, еврей по отцу, которого судьба после сталинских лагерей забросила учительствовать в эти края. Каценеленбоген – еле выговоришь. ‘Кто-кто? – переспрашивают его. – Любовин, что ли? « И мальчик согласно кивает: «Да, Любовин .» Каценеленбоген! А вокруг простые русские фамилии. Значит, он не как все, чужак, – думает мальчик. А так хочется стать своим, неотличимым. Надо лишь пореже произносить фамилию – совсем ее не произносить! – а имя, Лев, Левка, – так это в честь Толстого его назвали, великого русского писателя! И о родственниках с отцовской стороны… ( «А у меня дядя Мойше…» – «Мойше, – засмеялся слушатель. – Он, что, всех моет?!») – не упоминать о них. И отец пусть не говорит. Не надо ему знать. Он хочет быть как все.

Наш герой подражает другим подросткам поселка: дерется, хоть не испытывает тяги к дракам (ударить другого – ведь ему больно будет!), заставляет себя смотреть, как убивают собаку, чувствует, как похолодело все внутри – и терпит, не уходит: ведь другие смотрят. Он становится своим среди ребят поселка. Не лучшим, но и не худшим. Как все.

Все было хорошо, пока из-за детской шалости мальчик Лева не теряет глаз. Вот теперь-то он навеки становится чужаком, отщепенцем. Можно притвориться своим, вести себя, как другие, ничем не выделяться, – но физическое уродство навсегда делает его отличным от всех. Не таким. От судьбы не уйдешь, – словно хочет сказать автор.

А потом показывает, вернее кратко пересказывает взрослую жизнь своего героя, с его неудачными попытками войти в пресловутое Единство (не путать с названием одноименной партии) – понятие, которое автор вводит в обиход с первых страниц романа. Единство – это люди рабочего поселка, а в широком смысле: все люди Советской страны, спаянные единой целью, единой верой (социальной). И царит в этом Единстве (Эдем – называет его автор) – «мир простоты и обозримости, где Зло так Зло, а Добро так Добро, Красота так Красота, а Победа так Победа, где ничто не вызывает сомнений…»

А еще есть на границах Единства-Эдема фагоциты, люди, охраняющие его от чужаков. «Фагоцитам … важно … единство всех со всеми: будь, как все, делай, как все.» А евреи «не такие, как все.» По каким же признакам фагоциты-антисемиты определяют, что евреи «не такие»? «Признаки эти не имеют отношения ни к труду, ни к культуре, ни к мужеству, ни к доброте…» – пишет автор. Важно другое – «быть в единстве означает перенимать нравы». (Здесь и дальше выделено мной. И.К.) И приводит в пример отца мальчика – Якова Абрамовича, «который все равно остался чужаком: разделяя с русским людом корку хлеба и тюремные нары, варясь с ним в тесном провинциальном котле, он так и не начал бухать, загибать, дозволять детям болтаться до полуночи».

Хочется возразить автору – что, только для евреев типично не пьянствовать, следить за детьми? В масштабах рабочего поселка – может быть. А по всей стране? Что, тоже? (Вопрос, скорее, риторический).

Какие другие признаки чужаков, не таких, мешающих им войти в великое Единство, видит автор у евреев? – Вот один пример из жизни Якова Абрамовича. Когда всю его кафедру арестовали, аспирант Каценеленбоген оказался единственным, кто отказался подписывать ложные показания и наговаривать на других. Автор объясняет его упорство местечковыми корнями – «в местечке не было более страшного слова чем «мусер» – доносчик... В … отвращении к мусерам сказалось извечное противостояние еврейства приютившей его Российской державе».

И опять хочется возразить. Отвращение к доносительству – только у евреев существует? И еще, среди профессоров и доцентов, которых арестовали вместе с Каценеленбогеном, и оговоривших и себя и других,– неужели больше не было евреев? Это в тридцатые-то годы?

В лагере бывший аспирант Каценеленбоген в редкие часы отдыха «хватался … не за карты, не за стакан, а за книги…» В этом автор видит его «еврейскую закваску». Ведь евреи – это народ Книги.

Вспоминается фильм «Пейзаж после битвы» Анджея Вайды. Там, после освобождения концлагеря, один из заключенных жадно набрасывается на книги, в отличие от остальных, бросившихся к еде. Отнюдь не еврей, чистокровный поляк.

«Евреи вечно зазывают в какой-то будущий хрустальный дворец Всечеловечества…» – пишет в своем романе Александр Мелихов.

Евреи-революционеры – Маркс, Троцкий – да. Но это – люди, порвавшие с еврейской средой, с ее традициями. Что же касается ортодоксальных евреев местечек – там был свой замкнутый мирок. Государство Израиль? – «Об Израиле Костя слышать не хотел, потому что там, по слухам, требуют Единства.» (Костя – сын уже взрослого героя книги Льва Каценеленбогена).

Заканчивая свои рассуждения, автор прежнее Единство народа («новая историческая общность – советский народ», – скажем словами Леонида Брежнева) – уподобляет пушечному ядру. Люди жестко спаяны единой целью, единым образом жизни. Спрессованные в ядра, «сталкиваясь…, мы дробим в осколки, растираем в порошок, в слизь и себя и других».

Но человек не может совсем жить вне общности людей. И автор, в лице героя книги, предлагает новое Единство – Единство в мягкой форме, когда каждый вроде бы сам по себе, но в то же время вместе. Такая общность похожа на облако, облако мошкары, – говорится в романе. Столкновение ядер несет «погибель миру». Облака безопасны. «Сравните: столкнулись два ядра и столкнулись два облака.»

А если ядро столкнется с облаком?

И Единство, которое в Израиле («по слухам» – политкорректно оговаривается автор) совсем не облако. Пушечное ядро.

В некоторых местах романа автор подвергает себя самоцензуре, или, если угодно, политкорректным комментариям.

Мальчик Лева впервые в жизни попадает на Красную площадь, видит Кремль, Мавзолей… «А над всей этой сказкой, струился и переливался Красный флаг с Серпом и молотом…» И был этот флаг, как «пламенеющая река»! Мальчик счастлив.

А взрослый – автор книги – запомнил этот детский восторг, это счастье, и тут же поправляет себя ребенка: «для полноты этого счастья нужно не считать за людей всех остальных обитателей Земли…»

Или, в конце книги герой приходит к выводу, что его истоки, его «Родина – не Россия, а СССР, то есть Советская Россия…» Только там он знал счастье «социальной полноценности». И автор сейчас же приводит его на свалку, чтобы показать, где она Советская Россия – на исторической свалке.

Повторю еще раз: наиболее ценным в романе А.Мелихова представляется рассказ о детстве героя. Это подлинно художественная проза. Что же касается публицистической части, то многие ее положения, на мой взгляд, являются небезупречными, логически не выверенными автором, а потому легко уязвимыми для критики.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я