Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Поэзия

Стихотворения

Анна Павловская (13/06/06)

Прелюдия и фуга ми бемоль мажор

(« Св. Анна» , орган)
Пошлость малярной кистью 
мастерски обелит.
Хватит одёжки чистить.
Бог – это антрацит,
больше, чем милосердье
(ангелы, что кроты).
Этот страх перед смертью –
боязнь темноты,
тремор за принадлежность
слою рогов-копыт.
Бах не дает надежды.
Помирай, говорит.
Жизнь завяжи, как скатерть,
Брось ее, дуру, ввысь.
В черное небо глядя,
Звездами удавись.
Дальше ползи слепая
В недрах кротовых нор
Лапами разгребая
Фуги бемоль мажор.

***

Снился Бог прямой как партработник В черно-белом сталинском кино. Начинался праздничный субботник - Понесли бревно. Посреди обломков и железок, Заслоняя свет, Сам Господь стоял в толпе, как фреска, Говорил, что Бога больше нет. Всем усталым водки наливали – Пей, сестра. Жгли иконы – руки согревали У костра. На дыбы порой вставало пламя, Словно конь в жгутах взбешенных жил Высоко над пыльными вихрами Бледные копыта заносил.

***

Зима наблюдает за нами в прицелы снежинок. Зима обнуляет счета и выносит на рынок Фамильные слезы, угрозы, занозы, проклятья. Зима что война мы идет эшелоном как братья, Влача кандалы ледяные с этапа к этапу, На месте погибших возводятся снежные бабы; И вдоль по дорогам кусты как застывшие взрывы, Вороны, воронки, обломки. А все-таки живы.

***

До свиданья тетя чуть не плачу Все это пустое дай мне сдачу Мне плевать да мне на все плевать Я запрусь и сяду на кровать Головой качать вертеть тетрадку Все предметы трогать по порядку Круг за кругом стены книги полки Погремушки плюшевые волки Заводные куклы царь царевич Где здесь выход господин Малевич

***

По спирали спускается зной, Словно коршун, наметивший цели. Резко пахнет горячей землей И клубами прохладной сирени. На Каширке горят фонари Жарким полднем слепящего мая. Перепили, забыли, я знаю, Перепутали календари. Всходит пламенем рваным трава, И трещит прокварцованный воздух С кристаллической формулой прозы Льва Толстого – « Казаки» , глава, Где Оленин в оленьем дерьме Ждет оленя и хлопает глухо Комаров – хороша ты, житуха, И как девка ты нравишься мне!

***

Я опять виновата за то-то и то-то. Нулевые проценты, пустая работа И закрытые двери казенного ада. На скворчащих угольях стоят сковороды. Неугодное место, но мне туда надо. Посетителей там принимают как роды Арестанток. Младенец изъят из свободы. Я ходила туда по петляющим тропам Сквозь проклятья сирени и хохот акаций. Я была бутафорской среди декораций Уткой с яблоками и укропом. И меня понарошку съедали и снова Подавали к обеду готовой. Я училась быть тенью, сиделкою бреда, Спать как лошади стоя, теряться меж прочих. И когда мне поставили номер (Победа!), Я спросила: « Зачем ты водил меня, Отче?» И услышала, что телефон абонента Недоступен звонящим из ночи.

***

С высокой жалобой своей Иду по свету. За крошкой скачет воробей И жалоб нету. Так влюблены они в июль – Растенья, птицы. Так счастливы – куда ни плюнь – Одни счастливцы. Господь, вот жалоба моя – Хочу без жалоб. Ведь я же лучше воробья – Он мал, он жалок...

***

Я на клевер вступила и мне вспоминалось привольно Детство, Росский заросший вокзал. – Стойте, – мальчик отчаянно мне приказал. – По траве не ходите, ей больно. И скривился от дерзости что ли, от робости что ли – Первоклашка, очкарик с испуганным ртом. Что? Я остановилась на клеверном поле И кричали цветы под моим каблуком.

***

Вот улицы изнанка - Двор старый и пустой. Рябина, как цыганка, Тряхнула головой. Шиповник вёртким фертом Ей дерзко подал кисть, Подхваченные ветром По кругу понеслись. Убитые стаканы Катились через двор, Жасмин качался пьяный, Забытый ухажер. И на веревке крепкой Под музыку и смех, Наполненная ветром, Рвалась рубаха вверх.

Михайловское

Где ивы трепетали У голубой воды, Зажглись моей печали Висячие сады. На мостике бесплотном Покурим, подождем, Чтоб дымовые ветлы Поплыли над прудом. Давай не возвращаться В большие города. Здесь было наше братство И может быть всегда. Здесь строки светляками В ночной траве горят. Ты можешь взять руками Любую наугад. Здесь каждый камень – идол, Прищуривший глаза. Здесь сосны, как молитвы, Восходят в небеса. И мы здесь станем сами, Как дети во Христе, Простыми светляками В колючей темноте.

***

Мечта, как порча, проедает тело. Что вы брезгливо машете рукой? Вы видите, я страшно похудела, А это значит, я живу мечтой. Отец мой, Люба – вот они, примеры, - Уснули, убаюканы мечтой, Их съели эти светлые химеры, Ни крошки не оставив за собой. Что, Люба, дождалась ли ты любови? Что, папа, заработал миллион? И вот во мне, как зараженье крови, Растет мечта, и я склоняюсь в сон. Мне кажется, я тоже засыпаю Между кастрюль и грязного белья, И убегает девочка босая В некошеные росные поля.

Запонка

Скоро будут гости, ах, восьмое марта, Мама в синем платье курицу несет. Папа, точно Пушкин, в пышных бакенбардах, И пока не пьет. Папа продевает запонку в петельку, В запонке застыла желтая смола. Радуги от лампы падают в тарелки, Красные гвоздики посреди стола. « Ах, какая прелесть – запонки-цветочки! – Ах, какая милая жена! – Боже, что за чудо – маленькие дочки, А у нас – шпана!» Скоро нас забудут, Стопочки посуды Станут выплывать. Папа словно в муке Вдруг раскинет руки, Будет танцевать. Запонки роняет, галстук распускает, Как большой цветок, И меня в охапку, как сирень, сгребает, Ух! – под потолок. И когда над миром я лечу впервые, Вижу с потолка: Мама с папой – боги, сильные, родные, Я – лишь за-пон-ка. И куда же, папа, ты меня забросил? И лечу куда? И меня свистящим воздухом уносит В космос навсегда. В космосе повсюду запонки сверкают Солнечной смолой. Ангелы по кромку стопки наливают, Хватит с головой. Я раскину руки, стану самолетом, Полечу домой сквозь двадцать лет. Двадцать лет как вышли запонки из моды. Разрешенья на посадку нет.

***

Мы куплены оптом, распроданы в розницу – Две крепости снежные с разных сторон. Мы к прошлому больше уже не относимся И будущее не входило в закон. Зима продолжает свои спекуляции – Дороги – втридорога, льдины – горой. Бенгальский огонь, точно ветку акации, Тебе я несу, прикрывая рукой. Я выеду с этим сияньем из темени Проточным маршрутом, верхом на осле, И сердце сигналами точного времени Разбухнет и бухнется в руки тебе. Смотри, оно спит и во сне улыбается, Бенгальский огонь застывает звездой, И синей финифтью глаза заполняются. Волхвы постучались. Открой.

***

Мне снится иногда бессмысленная слава Огромная, как слон, как белый пароход, Но не смеши меня, что я имею право - Сначала я уйду, потом она придет. А между тем вполне себе я представляю Старинный особняк, кровавое рено, Почти что Голливуд, и тут в меня стреляют, Я падаю ничком по правилам кино. ...Но вопреки молве меня врачи спасли, Я скрылась от людей на вилле в Таормине. Пишу стихи в саду, залив блестит вдали, Сплошное « л» и « с» , миндаль и мандарины. Зачем мне их жара – я места не найду, Их пышный пантеон из греческой мицели?! Я городская мне захочется в толпу. Я северная мне захочется метели. И сицилийский я похерила уют, Уехала в Москву, спустила гонорары, И начала роман, как лирики живут, Какие по ночам их мучают кошмары.

***

В туманах съемного ночлега Мне снится сквозь лиловый свет - Огромная библиотека, Домашний строгий кабинет. Большой дубовый стол мореный, Кофейник, сигареты « slim» , Балкон на площадь отворенный, Взметнувшийся табачный дым. Венеция, Париж, Берлин... Москва такое захолустье. Бардовый вьется палантин, Расписанный рукой искусной. – Алло! – молчанье и гудки. Опять поклонники, наверно. Я пепел стряхиваю нервно В серебряные лепестки. Кто пепельницу подарил Не помню, на балкон поспешно Иду и манием небрежным Касаюсь бронзовых перил. Там голуби внизу курлычут, Цветет развесистый фонтан, Играет нищий музыкант В дырявом шарфике горчичном. Почти хичкоковский декор. Бросаю гневно сигарету. Где мой ревнивый Командор? Семнадцать двадцать, я одета.

***

Не вывезет меня кривая Крутые спуски Я потихоньку попиваю Из фляги узкой Чтоб засыпая без кошмара И паранойи Проснуться с черным перегаром И хрипотцою. Чтобы трепаться белым стягом Весь день по ветру, А ночью отхлебнуть из фляги тепла и света. Сцеплю ладони на затылке the end of story Фрегат запаянный в бутылке Уходит в море.

***

Мы поступали как чужие, И умудренная, в овсайте, Любовь взяла нас в понятые: Смотрите и запоминайте. И мы ходили по квартире Чужой в квадрате или в кубе, И мысли стаями валькирий, Метались, стискивая зубы. Мы в руки брали инфантильно Предметы и смотрели дико: Зачем заголосил будильник? Зачем с утра раскрыта книга? Зачем построен дом кирпичный? Зачем разложен сумрак ватный? Зачем мы встретились в столичной Кофейной гуще – непонятно. Что нас толкнуло в эти дали? Не Бог, не творческие муки – Мы как птенцы повыпадали Из гнезд и плачем от разлуки. Мир лопался и распадался, Врастали в небо ветви трещин. « Прости» , – будильник надрывался. « Простите нас» , – кричали вещи. В последний день, в последний вечер, В последний миг – у самой двери, Ты обхватил меня за плечи: « Да что мы, Аня, в самом деле» ...

***

Ничего не боюсь - С ослепительно-красным лечу парашютом. Если не разобьюсь – Будет круто. Гор косые края Море, крошечный Сочи. – Посмотри, это – я В небе – хочешь-нехочешь. От восторга кричу, Задыхаюсь от смеха и страха: – Я как чайка лечу, Даже выше еще на полвзмаха.


Вернуться к обычной версии статьи