Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Проза

Провинциальный остров Л.

Анна Толкачева (10/05/06)

Начало

Продолжение

Но это все было днем, это была работа. Я надрывала спину сумками с рыночной картошкой, ломала ногти, намывая полы и оттирая до блеска ванны с унитазами. Выслушивала брюзжание и плаксивые жалобы своих подопечных. И получала за это зарплату – маленькую, правда. Да, еще и деньги за утепление окон – без всяких квитанций, «на карман». Почему-то только эти осенние червонцы я восприняла как реально свои, заработанные. Приныкала их за подкладку сумки, тряслась над ними, тайком разглаживала, пересчитывала. Те рубли, за которые я расписывалась в кассе собеса – получку и аванс – я без сожаления отдавала маме на хозяйственные расходы. Почему-то они у меня нежных чувств не вызывали. (Могла бы, вообще-то, и не отдавать. Или даже вовсе не работать. Пять папиных продуктовых магазинчиков под общим названием «Никитич» могли вывести в люди толпу бестолковых и необразованных дочек. Но я была упрямая и самостоятельная, и если сразу после школы не начала себе отдельно готовить, то только потому, что мамины борщи и пироги мне нравились больше, чем собственноручная стряпня.)

Ну, вот, значит, была работа. И была отдельно, сама по себе, ночная жизнь. Салон-барак. И впрямь подобие светского салона. Современного такого. На провинциальном уровне. Мы ж не столица, у нас тут ночных клубов отродясь не бывало. Только подвалы, подъезды – приюты пьяных бомжей и озябших подростков. В «глине» публика была другая. Бородатые художники, небритые барды, какие-то непонятно какие девочки при ярком макияже. Или вовсе без макияжа, неряшливые, сонные, томные, загадочные. Иногда и подвальные типчики появлялись. Всякие люди бывали.

И всегда наш мальчик Саша находился в центре внимания. Провозглашал свой любимый абстрактный тост: «За то, чтобы все, всегда и несмотря на!» Спорил до хрипоты о стихах, картинах. А если самого начинали критиковать – страшно обижался. Как-то один из завсегдатаев «глины», Виталька, с которым мы грелись у чугунной печурки, показал мне листок с распечатанным текстом:

И дождь в этом мире,
И мир этот сыр…

Я прочла вслух и захохотала:

– Какой сыр? Голландский? Или, может быть, швейцарский?

Из темноты возникший Саша вырвал у меня из рук бумагу, скомкал, швырнул в огонь. Молча – так странно. Это были его стихи. Я не знала, честно. Потом, через несколько лет, листая сборник Александра Воробьева – он издал-таки книжку – я наткнулась на строчку: «Мир этот сир…» Исправил, значит. А тогда чуть не плакал, правда. Темно было, не видно, но я знаю: почти что плакал.

Я долго не ходила в мастерские. Даже Новый год отказалась отмечать с «глиняной» компанией. Калугина приглашала, а я не пошла. Если бы мальчик Саша позвонил, наверное, я прискакала бы. А так сидела дома у телевизора, прихлебывала кока-колу под мамины пирожки. Говорили, правда, что и самого Саши на том торжестве не было. Что он ездил в Питер с каким-то Алесем. Я переживала и злилась на него, на себя. Ну, почему я не могу просто попросить прощения?

И вот я увидела девочку Сашу, услышала ее колокольчиковый голос – и все стало как в тумане. Глупо, наверное, но что поделаешь. Сладкий туман расплылся-растекся по окрестностям. С мальчиком Сашей встретились потом совсем по-дружески, будто и не было никакой обиды. Так, пустячок. Маленькое недоразумение между старыми добрыми приятелями.

А девочка Саша, Саша-большая (и впрямь уже большая девочка, нам было по двадцать два года, с ума сойти, как много!) конфликтовала с родителями. Ее маме с папой ужасно не нравилась ее работа.

Ну, это ерунда, конечно. Мои, например, тоже не в восторге оттого, что я варю старухам протертые супчики и стираю их желтые простынки. Но они ожидали, что будет нечто подобное. Все свое сознательное детство я таскала домой и выхаживала больных щенят, спасала птичек, раздавала знакомым и незнакомым людям многочисленное потомство подвальных кошек. В школе собственным белоснежным платком вытирала носы сопливым первоклашкам. Однажды даже собственноручно вымыла дустовым мылом косматую голову завшивевшего мальчугана. А еще я водила дружбу со всеми бабушками нашего подъезда, бегала в универсам за папиросами одноногому соседу – ветерану войны. И горше всех рыдала на похоронах. В общем, и думать не приходилось, что я догадаюсь выбрать чистенькую службу – циферки считать, бумажки с места на место перекладывать. Наоборот, папа страшно удивился, когда понял, что мое поступление на курсы бухгалтеров – не первоапрельская шутка. Но мне это было нужно! Если уж взялась управлять фирмой, хоть и совсем небольшой, так надо иметь какое-то понятие о счете денег, верно?

Фирма была давней мечтой. Идея появилась накануне моего восемнадцатилетия, пришла бессонной ночью, как обычно приходят стихи. Мне рисовалась уютная комната, где я принимаю заказы на услуги няни, сиделки, сантехника, электрика, кого-нибудь еще и раздаю задания желающим подработать студентам и пэтэушникам. Такой, в общем-то, сервис для одиноких тетенек. Вместо пьяного слесаря Васи из жилконторы придет и исправит нудно плачущий кран симпатичный расторопный мальчик. А поздно вечером, когда вдруг да кто-нибудь пригласит в ресторан, милая заботливая девчушка посидит с малышом и вовремя сделает укол престарелой маме.

Я вызвала папу на откровенный разговор, с дрожью в голосе поведала ему мои планы и попросила в качестве подарка на совершеннолетие денег на открытие бизнеса. Ответ был, как в глупом анекдоте: «Поздно, доча, я тебе уже домашний кинотеатр купил!»

Теперь-то я понимаю, почему он мне отказал. Незадолго до того я вот так же вымаливала «немножко денежек» на приют для бездомных собак. А еще раньше просила подарить мне лошадь. Капризы, детские глупости. Что будет, когда дочурка натешится игрушкой и бросит ее ради новой какой-нибудь забавы? Куча баксов бродячим псам под хвост, обманутые люди, пошатнувшаяся репутация торгового дома «Никитич»… Нет, этого Антон Никитич никак не мог допустить! И мама, разумеется, была с ним согласна. Если Саша-маленькая сильно жаждет осуществить свои бредовые мечты – пусть самостоятельно бьется головой о стенку. Если не очень – пусть так и сидит в кресле перед экраном, по которому мельтешат дурашливые персонажи японских мультиков. Год сидит, два… Пока не поймет, что должна быть у человека такая работа, чтоб ради нее хотелось из-за праздничного стола удрать или с операционного, из больницы.

Родители Саши-большой рассуждали почти так же, как мои. Ну, не могли они мыслить по-иному, все росли в одном муравейнике под названием «семья плюс друзья семьи». Они были уверены, что простое человеческое счастье дается в руки тому, кто без всяких выкрутасов делает то, к чему у него душа лежит. Их души лежали к стоматологии, чем они успешно и занимались в маленькой частной клинике. Душа их дочери встала на дыбы перед трудностями благородной профессии учителя. Что ж, ее право. Но ведь и от процесса ваяния кувшинов девочка никакого удовлетворения не получала. Наоборот, радовалась, когда заказов было мало. Они недоумевали и возмущались. Саша обижалась, сгребала в охапку ноутбук и гитару и шла ночевать к добросердечной Калугиной. Но у Настьки, помимо ее добросердечия, были страдающая мигренями мама, трехлетний непоседа Павлушка и косматый пес неизвестной национальности Арто – между прочим, из моих выкормышей, отданный когда-то по объявлению на заборе в ее добрые и заботливые руки. В общем, Настасьиным рукам забот хватало и без страдающей подружки. Думаю, она и знакомство устроила не из одних литературно-музыкальных побуждений. Калугина понятия не имела о нашем родстве, зато подозревала обеих в лесбийских наклонностях. Впрочем, чего там подозревать – я, например, этого и не скрывала. Нахальничала даже, приставая с глупостями к пьяным подружкам пьяных художников и бардов. Сладко-дурманная атмосфера «глины» и ее богемные нравы тому способствовали. А мальчик Саша… Он был лучший в мире мальчик. Друг, братишка. Мои родители не догадались (или не смогли) родить мне братика, о котором я мечтала. И я выбрала в братья соседа по парте. Да, мы враждовали, ну и что же? Родные братья и сестры разве не дразнят и не лупят друг друга? И мы с Сашей-большой, случалось, друг дружку поколачивали. А в старших классах чуть не каждую неделю ссорились, вдруг ополчившись вдвоем против третьего, и давали клятву «не разговаривать с этой подлой тварью до самой смерти». (Зато как славно мирились потом, как захлебывались восторженной болтовней!) Никто из нас не был старшим или младшим, мы были как будто тройняшки, близнецы. Тройняшки – три Сашки.

С обоими дорогими и ненавистными мне в детстве людьми шутница-судьба разлучила меня после школы, а потом, когда я, казалось, напрочь забыла об их существовании, свела-схлестнула в этом странном – не знаю, как назвать, – вертепе, что ли. В этом приюте-притоне провинциальной богемы. Зачем? Наверное, затем, чтобы я снова обоих любила и ненавидела.

И я любила. И ненавидела. Обоих. Одновременно.

(Продолжение следует)



Вернуться к обычной версии статьи