Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Жизнь как есть

«Из левых низов – в правые верхи»

Ольга Газизова (26/04/06)

Виктор Васнецов. Фрагмент картины « Богатыри» (1898г.)

Обсуждая вчера вечером достоинства любопытного портрета Ленина кисти Петрова-Водкина, как-то по ассоциации, коль скоро речь зашла о молодых революционерах, вспомнила я и свои юные годы, и то, какое впечатление производили на меня тогда молодые диссиденты-энтузиасты, эволюция которых бывала по большей части столь поучительной, что эту тему не грех было бы затронуть ещё раз – но теперь уже для более широкого круга читателей.

Так вот, где-то году этак в 1976-м (экая седая старина, прямо скажем!), когда я заканчивала школу, в наш класс пришёл молодой человек по имени Марик. Познакомившись со всеми нами, Марик брезгливо дёрнул губой и сказал: «Ну, у вас тут не класс, а болото – никакой жизни, никакого общественного сознания». Да и правда, какая, с его точки зрения, у нас тут могла быть жизнь: все мы дружно ходили в Малый театр, в Третьяковскую галерею, писали сочинения о подвиге Зои Космодемьянской... Ну вы же понимаете: тоска! Нафталин! Серость! «Совок»! И вот тогда-то благодетельный Марик открыл перед нами новые горизонты. Только мы собрались было пойти на оперу Глинки «Иван Сусанин», как Марик сказал: «Ну, уж нет! Кто теперь, в наше время, это старьё слушает?!» – разорвал билеты (по-моему, в музыкальный театр имени Станиславского) и повёл нас на концерт Окуджавы. На концерте прославленного исполнителя мне было тоскливо, поскольку ничего интересного в этом жалком и безголосом плюгавом мужичонке плебейски-бомжеватого вида я не находила. А в его песнях, тексты которых были похожи на плохие подстрочные переводы с иностранного, – тем более. Однако же сам Марик был радостно возбуждён: глаза его сверкали, прядь его иссиня-чёрных волос прилипла к вспотевшему от восторга лбу... «Вот это да, правда?» – обратился он ко мне, пока бард перестраивал свою гитару с «виноградной косточки» на «комиссаров в пыльных шлемах». «Да...» – нерешительно протянула я, с тоской вспоминая весёлый и торжественный инструментальный грохот, сопровождающий с детства любимое «Славься, славься, русский народ». Но билеты на «Ивана Сусанина» были, как известно, разорваны бестрепетной рукой Марика.

Вторая атака была предпринята Мариком на наши живописные вкусы. «Народ, вы куда?» – спросил он, когда мы стройными рядами отправились было в Третьяковскую галерею. Узнав, куда мы держим путь, Марик закатился гулким истерическим смехом, в котором слышалось нечто байроническое. «О, я вас сейчас в такое место поведу!» – заговорщицким тоном сообщил он нам и повёз нас на метро до станции «Краснопресненская». Выйдя из подземки, мы долго блуждали по каким-то переулкам, потом в торжественном молчании долго стояли в длиннющей очереди перед невзрачным домом... Короче, всё это называлось «Московский комитет художников-графиков». Ну, сами-то картины, выставленные там, я помню смутно: это было какое-то тошнотворное, кричащих цветов, месиво из расчленённых женских тел, бетонных конструкций и жутковатых всевидящих глаз в треугольниках – некое страшноватое коллективное творение бригады наширявшихся маляров. Но Марик, как всегда, был возбуждён: глаза его сверкали, прядь его иссиня-чёрных волос прилипла к вспотевшему от восторга лбу... «Вот это да, правда?» – обратился он ко мне, пока мы благоговейно ожидали, когда нашему взору наконец предстанет очередное полотно, загороженное плотной спиной какого-то обсыпанного перхотью длинноволосого мастера. «Да...» – нерешительно протянула я, с тоской вспоминая картины «Московский дворик» и «Грачи прилетели». Правда, на сей раз тень сожаления, пробежавшая по моему румяному, в те годы, лицу, была, видимо, настолько очевидной, что Марик, по обыкновению, брезгливо дёрнул губой и сказал: «Ну, ты ещё скажи, что тебе картина «Три богатыря» нравится». Я этого, правда, тогда не сказала – постеснялась. Но «Три богатыря» мне действительно нравились. Однако подобное заявление в обществе Марика могло бы прозвучать для меня приговором. Ну вы же понимаете: кто такой Марик – и кто такие мы, комсомольцы, быдло!

Да, и вот тут-то мне придётся сказать самое главное: Марик не был комсомольцем. Не был и не хотел им быть. «Имею право!» – гордо говорил он. Марик, конечно, имел право – но за него почему-то отдувалась безропотная Люся Комарова, комсорг: по-моему, её даже в ЦК ВЛКСМ по делу Марика вызывали. (Впоследствии выяснилось, что Люсе написали какую-то очень плохую характеристику и она, несмотря на серебряную медаль, поступила в институт только с третьего раза, меж тем как Марик, вступив в ряды молодёжной ленинской организации каким-то почти приватным образом, без шума и пыли, поступил в престижный медицинский институт сразу же – и это несмотря на то, что его познания в области химии ограничивались поговоркой «Сапоги мои того – пропускают аш-два-о».)

...Прошло почти четверть века. Мы, бывшие одноклассники, в конце концов встретились – и почти в полном составе. Встретились мы дома у Марика. Его «дом» представлял собой целый этаж роскошного дома на Пятницкой. В бывшей коммунальной квартире, перепланированной и отделанной, было около пятнадцати комнат – Марик и сам не знал, сколько именно. Зато число своих детей он знал точно: их у него было десять – начиная от грудастой девицы с глазами-маслинами и кончая трёхмесячным младенцем неопределённого пола. «Дети» – это было теперь его кредо. «Мы должны спасти наш народ от депопуляции», – внушительно сказал он, с вожделением рассматривая крепкий малосольный огурчик, воздетый им на вилку. «Какой народ, Марик?» – осторожно спросила я, но Марик вместо ответа только брезгливо дёрнул губой. Теперь у него была своя вера: и жена Вера и просто – Вера. Православная, естественно. Марик по-прежнему был радикален во всём и потому, крестившись в Православной Церкви, сразу же после крещения облачился в чёрную косоворотку, непроницаемые порты едва ли не из козловой кожи и высокие блестящие сапоги. С аппетитом выпивая и закусывая, Марик с большим энтузиазмом нахваливал нам РНЕ и клеймил «инородцев». В продолжение его исполненной воодушевления патриотической речи несколько раз раздавалась телефонная трель. Жена Вера в надвинутом на самые брови платке и в длинной юбке покорно семенила к супругу, подавала ему трубку... Марик рассеянно слушал, брезгливо дёргал губой, утомлённо говорил: «Двести» – потом лениво добавлял: «Ваши проблемы» – и снова возвращался к душеспасительному разговору о Вере. «А чего – двести?» – спросила я Марика после очередного его стереотипного ответа неизвестному собеседнику. «Ну не рублей же!» – возмущённо ответил Марик, иронически рассмеялся и снова вернулся к вопросу о Вере. Православной Вере, вы же понимаете. (Впоследствии выяснилось, что двести баксов он брал за пятиминутную консультацию, которую он давал исключительно православным и стойким в вере женщинам – в качестве «православного акушера-гинеколога».)

Такая вот, друзья, поучительная история. Когда я вкратце рассказала её Питириму Карповичу, человеку высокого призвания и непростой судьбы, ответил мне на неё немецкой фразой «Von links unten nach rechts oben», что означает: «Из левых низов – в правые верхи». И эта фраза мне очень понравилась.

Так что, как видите, она даже и сюда, в заголовок, попала.



Вернуться к обычной версии статьи