сегодня: 23/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 12/04/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Мозг

Анаит Григорян (12/04/06)

Смуглая девушка в длинных развевающихся одеждах идёт мне навстречу, плавно раскачивая полные бёдра. На левом покоится её изящная, узкая кисть – не птичья лапка, которой наградил Создатель большинство женщин, а крепкая, упругая, гибкая ладонь с сильными пальцами. Иногда мне чудится в ней что-то хищное – в этой экзотической конечности призрака с синеватыми ногтями. Иногда – что-то мягкое, но всегда обманчивое… кошачье. Правой рукой она придерживает стоящий на её голове кувшин. В кувшине девушка несёт свой мозг. Её лицо – лицо трупа. Она смотрит сквозь меня затянутыми плотной поволокой глазами и, поравнявшись со мной, вдруг резко сворачивает – так, что кувшин на её голове накреняется, и я слышу омерзительный плеск его содержимого, болтающегося там в вязкой желтоватой жидкости. Она обходит меня, едва задев моё плечо широким рукавом. Я чувствую запах её духов – терпкий, вкусный, сладкий, странно дисгармонирующий с затхлым запахом старой улицы и её мёртвым лицом. Каждый раз меня охватывает панический ужас при мысли, что в один прекрасный день её кувшин не удержит равновесия и разобьётся с приглушённым треском у моих ног, и сероватые кусочки мозга прилипнут к моим ботинкам… и их сладковатый запах смешается со сладковатым запахом её духов.

Этот страшный и нелепый образ неотступно преследует меня, пугая своей неясностью и нарочитой простотой. В конце концов, кто сказал, что в кувшине она несёт свой мозг? Возможно, там вино или вода, или что ещё принято носить в кувшинах… но я своей мнительностью навсегда впечатал это в свой мозг. Говорят, что исступлённая вера во что-либо способна материализоваться – что же, если это так, то моей верой любое вино и любая вода давно бы уже сгустилась в мягкий сгусток с дорожками извилин, чем-то напоминающий большого дряхлого моллюска. Скрытый за тонкой глиняной стенкой, он внушает мне суеверный трепет.

Мы всегда больше всего боимся того, чего не видно. Когда-то давно моим соседом был один старик. Возможно, не к месту я его припомнил, но так уж сложилось – теперешнее моё навязчивое видение неизбежно пробуждает мою память об этом старике, который за годы жизни так высох и сморщился, что и сам стал походить на… сушёный мозг. На самом деле ничего особенного в старике не было – я даже не помню в точности его лица и, наверное, не узнал бы его на улице, встреться он мне теперь. Но у него был заклеен правый глаз, да, это почти забавно, что я помню только эту деталь и только она кажется мне важной – он подолгу не менял марли, которой прикрывал его, и оттого она была грязной и засаленной настолько, что казалась тёмным провалом в черепе. Я боялся старика панически, хотя не помню, чтобы он причинил мне какой-то вред – каждое утро он выползал из своей конуры, похожий на огромного облезлого пса, спускался по лестнице во двор и там сидел до захода солнца в своём неизменном пальто, сидел на скамейке возле детской площадки, отравляя жизнь молодым мамашам и их отпрыскам.

Я уверен, что он делал это без злого умысла – вряд ли ему приходило в голову, что его присутствие кому-то неприятно. Он был немного помешан, этот старик, в том смысле, что уже выжил из ума, но меня пугало не его помешательство, а его глаз. Заклеенный глаз. Или, может быть, марля, за которой он скрывался. Он снился мне в кошмарах – тогда старик пробирался в мою комнату, опирался костлявой рукой на мой письменный стол, а другой начинал отдирать грязную марлю. Медленно отдирал, с трудом ловя её край трясущимися костлявыми пальцами. Я никогда не досматривал до конца – с криком я просыпался, и тогда меня била крупная дрожь, и по всему телу катился градом едкий ночной пот. Ущербная человеческая фантазия обыкновенно представляет, что сейчас из пугающей дыры выползет нечто, обыкновенно это какой-нибудь зубастый осклизлый червяк, почерпнутый из современных фильмов, снятых людьми с такой же убогой фантазией. Пришло бы мне в голову бояться какого-то червяка! Но меня пугала, повергала в суеверный ужас перспектива лицезреть Ничто, выползающее из зияющей прорехи в ткани привычного мне мира.

Я никогда не мог представить себе предмета моего ужаса, лишь на уровне томительных, липких ощущений я чувствовал, что прореха в мироздании может скрываться за обрывком марли… Абсурдность этой гипотезы только убеждала меня в её правильности – нет, не из пылающих расселин и не из плюющихся серой колодцев должен являться Дьявол в наш мир, иначе он был бы слишком хорошо заметен и не мог бы безнаказанно вершить свои чёрные дела… Нет, нет, «Дьявол скрывается в мелочах». А потом старик умер, как-то тихо, незаметно для всех стёк в могилу, и я узнал из чужих досужих разговоров, что в молодости он был контужен на войне, оттого и прикрывал вытекший глаз. Чтобы не пугать окружающих, прикрывал…

Примерно то же самое происходит теперь со мною, когда я смотрю на мерное раскачивание кувшина на её изящной головке. Я уверен, что в нём не чей-то, а именно её мозг, и оттого она так бережно несёт его, моя смуглая сомнамбула. Я представляю его во всех подробностях, помню изгибы всех его розоватых извилин – да, мне досконально известны и его пустые мысли, похожие на обрывки грязной марли, влекомые ветром. И мне кажется, что эти мысли врываются в мои, принося в них сумбур и смятение – как скальпелем, они вырезают куски моего собственного мозга, и в попытке собрать своё «Я» я кружусь, как безумный, на одном месте, вцепившись онемевшими пальцами в волосы. Как будто я подопытное животное, из которого жестокие в своём стремлении познавать исследователи вырывают различные части… кусок за куском.

Она идёт по Миллионной улице, своей внешностью и одеждой словно бросая вызов старинным петербургским фасадам. Думаю, это одежда какого-то африканского племени – сколько я не рылся по справочникам, не нашёл ничего похожего, но всё же мне кажется, что её одежда имеет африканское происхождение, хотя это, скорее всего, просто ассоциируется у меня со смуглым, шоколадным цветом её кожи. Однако черты её лица совсем не походят на африканские – у неё тонкий, острый нос, правильный рот, большие миндалевидные глаза с длинными пушистыми ресницами... Её лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не запечатлевшееся на нём выражение мертвенной апатии, сконцентрированное в прикрытых ресницами пустых, ничего не выражающих мутных глазах лежалого трупа – ужас смерти уже стёрся из них, и осталось только тупое безразличие неодушевлённой плоти. Как у запылённой куклы. Кажется, что она уже давно перешагнула порог бытия и пребывает теперь в далёких, недоступных сферах, оставив без надзора бродить свой телесный остов. Но меня мучают не недостижимые таинственные земли, где теперь может блуждать её свободный дух – меня мучает кувшин, венчающий её обмотанную платком голову.

Кувшин мерцает в свете заходящего солнца – мои видения всегда происходят на закате. В тусклых лучах раскалённого небесного глаза глина, из которой он сделан, кажется мне кроваво-красной, как будто не мозг находится в кувшине, но кувшин сам и есть – вывернутый наизнанку мозг.

Не проходит дня, чтобы я не оказался на Миллионной. С тоской я вглядываюсь в лица прохожих, спешащих мимо, – их немного, хоть это и центр города – здесь немноголюдно. Все там, на площади, кому интересна старинная улица… Со стены одного из домов на меня смотрит лев, заключённый в восьмиконечную звезду, – я думаю, что это какой-то символ. Но я плохо разбираюсь в символах – возможно, кувшин с заключённым в нём мозгом – тоже символ. Как будто чья-то натура, чья-то сокровенная суть находится на периферии, и человек всё никак не может ухватить её. Это состояние называется «сам не свой», только в… более широком смысле. Или в буквальном… Собирать разбитое «Я»… Иногда же мне кажется, что это я – тот, кто потерял своё начало, живой труп, движущаяся оболочка из плоти, стремящаяся обрести наконец себя. Высохшая, так и не разродившаяся бабочкой куколка… Как пошло звучит это – «обрести себя». Как рекламный слоган очередной секты. «Обрети себя»! Это также отвратительно, как произносить «я люблю тебя», но мы всё же выговариваем с завидной регулярностью все эти святые банальности, уверенные, что именно в наших устах они обретают свой изначальный, ныне утерянный смысл. «Это другие» говорят просто так, это «они» виноваты в том, что древнее существо вещей и слов давно кануло в Лету, и остались только оболочки, волочащие за собой обрывки сущностей.

Лица прохожих ничего не говорят мне. Я всё хочу поинтересоваться, есть ли здесь кто-нибудь кроме меня, кого преследует девушка с кувшином на голове? Но нет, тишина, на немые вопросы – немые ответы. Да и какая, впрочем, разница, даже если и «да», чем они смогут помочь мне? Разве что прибавят к моей тоске свою, да, вот всё, чего можно ждать от людей, утешение неведомо им. Грешно задавать вопросы тем, кто сами несут на головах свои кувшины!…

Вот появляется она. Вечером, особенно в близости воды, всё кажется призрачным, подёрнутым мерцающим потусторонним светом – вот и она, зыбкая, как невская вода, проплывает мимо меня, бережно поддерживая кувшин и каждый раз задевая меня рукавом – нет, это не рукав, это сырой питерский туман плавно скользит вдоль мощёной брусчаткой улицы, и касается меня своим затхлым болотным дыханием. И каждый раз я замираю, хотя всё моё существо кричит, желая отступить хотя бы на шаг, чтобы избежать с ней соприкосновения. Я кричу внутри кувшина, захлёбываясь в пахнущей плесенью липкой лимфе, он раскачивается – вот сильно качнулся, и мой рот забился похожей на кисель вонючей массой – она повернула в сторону и обошла меня, коснувшись…

Вчера вечером я не пошёл на Миллионную – отправился бесцельно слоняться по городу. Я люблю бесцельную ходьбу по старым улицам, к тому же ожидание утомило меня. Говорят, что ждущие не стареют, но это не так, когда ждёшь неизвестности – старишься очень быстро, даже быстрее, чем обычно. Страх старит душу. Мне хотелось прижаться щекой к влажной стене какого-нибудь такого же старого, как я сам, дома и пожаловаться ему, но дома угрюмо смотрели на меня слепыми окнами – даже солнце не оживляло их сосредоточенного спокойствия – эти дома похожи на высохших от непрестанных занятий университетских профессоров. Станут они меня слушать!

Я прошёлся по шумному в любое время дня Невскому и свернул в одну из неприметных улочек, во множестве ответвляющихся от него, как капилляры отделяются от крупной артерии. Меня всегда удивляло, насколько заброшены и грязны эти улочки по сравнению с главной артерией, как будто город – это только фасады, пустая оболочка, лишённая сердца. Как будто жизнь действительно подобна крови – по крупным сосудам она несётся под огромным давлением, а в мелких движется лениво и медленно, грозя каждую минуту остановиться… Если так, то город, как и человеческое тело, содержит гораздо больше мелких сосудов, чем крупных, а потому гниёт, как стоячая болотная вода, на протяжении всей своей долгой жизни. Нет, конечно, не все города таковы, но этот – определённо таков, и за барочными завитушками в нём притаились такие бездны телесной и душевной грязи, что вылейся она одним прекрасным утром из этих окон, и все прекрасные фасады вмиг потонут в тинистой жиже, и на том месте, где сегодня раскинулся прекрасный город, завтра останется только смрадная куча мусора. Он как… вывернутый наизнанку уродец.

Около одного из домов притулилась в этот час уже закрытая овощная лавочка, укрытая от дождя зелёным навесом. Около неё в неряшливо сваленных ящиках был свален «брак» – куча гнилых фруктов и овощей, над которой вилось несколько ленивых сизых мух. Кучу эту венчала здоровенная тыква – почти хорошая, только с одного бока на ней виднелось бурое пятно гнили величиной примерно с ладонь. Странно, его же могли преспокойно вырезать и продать тыкву по частям – наверное, продавщица попалась очень щепетильная. Скорее всего, молоденькая.

Возле лавочки сидела на корточках девочка. На ней было удивительно замызганное ситцевое платьице в горошек – я подумал тогда, что она пришла из прошлого, когда дети ещё не просиживали днями за компьютерными играми, а играли на пыльных улицах, сами пропитываясь уличной пылью и грязью. И у них были всегда разбитые коленки. А теперь так выглядят только беспризорники – несчастные осколки чьего-то беззаботного детства. Беспризорники похожи на свихнувшихся аристократов – и те, и другие выглядят старомодно, и причина тут не имеет значения. Результат… да, это главное. Неопределённого цвета волосы девочки падали перепутанными прядями на бледное, скуластое личико, украшенное прозрачными рыбьими глазами и нахальным курносым носом. Веснушки так обильно усыпали этот нелепый отросток, что он казался рыжим. Я подумал тогда, что она будет на редкость некрасивой, когда подрастёт, но в её возрасте будущие уродства зрелости выглядят почти трогательно.

Увидев меня, эта обезьянка живо вскочила и пискнула надтреснутым от бронхита голоском:

– Здрасьте, дяденька!

Меня взяла оторопь – обычно они робко подходят и дёргают за рукав, прося денег. Я испугался лукавых огоньков, мелькнувших в её водянистых глазёнках, и хотел было пройти мимо, но она вдруг вся расплылась в приветливой улыбке, как будто была страшно рада меня видеть, подскочила к куче гнилья, покоившейся в ящике, и замерла в ожидании, разведя в стороны руки, похожая на гимнастку, готовящуюся исполнить свой коронный номер. Я ждал – секунду назад желавшего уйти, меня вдруг охватило живое любопытство. Действительно, что может сделать мне такая малышка? В худшем случае она сейчас запустит в меня каким-нибудь гнилым фруктом – в зависимости от его видовой принадлежности будет колебаться время предстоящей стирки, не более того.

Но она, похоже, не собиралась ничем в меня швырять. С лёгкостью, как будто это был кусок пенопласта, девчонка подхватила огромную тыкву и водрузила себе на голову. Бросив хитрый взгляд на моё изумлённое лицо, она принялась приплясывать на месте. Её крошечные ступни, заключённые в видавшие виды бардовые сандалии, отбивали на асфальте какой-то нестройный ритм, и было в нём, сливавшемся с приглушённым гулом близкого Невского, что-то гадкое – вязкие, тягучие шлепки её ног по мостовой отдавались гулким вибрирующим эхом. Пару раз я заметил, что у её сандалий были почти полностью стёрты подошвы, и в дырах мелькали её грязные ступни. Повернувшись несколько раз вокруг своей оси, она принялась описывать вокруг лавочки расширяющиеся круги, всё сильнее приближаясь ко мне. Впавший в оцепенение, как будто передо мной исполняла этот dance macabre не обычная бродяжка, а одно из моих странных видений, я не мог отступить ни на шаг. Я подумал о вывернутом наизнанку уродце, который живёт в каждой квартире каждого дома этого проклятого города, и который поджидает тебя на улице. Уродец, внутри которого уже всё давно сгнило, а наружу пока проступает только маленькое, почти незаметное пятно величиной примерно с ладонь. С ладошку ребёнка, а не с мою взрослую…

Было видно, что ей с превеликим трудом удаётся удерживать тыкву на голове – несколько раз она сильно кренилась в сторону, но девчонка с ловкостью подхватывала её хлипкими ручонками и продолжала плясать. Завершая круг, она нелепо подпрыгивала, показывая мне свои ступни – почему-то при виде их меня охватывало отвращение – я вообще не люблю эту часть тела, сам не знаю почему. Когда она проносилась, кружась, мимо меня, я ощущал затхлый сладковатый запах – не знаю, была ли виной этому тыква, или же девчонка, от роду не мывшаяся, сама была причиной этого… тонкого зловония.

Так, верно, прошло много времени, и наконец она оказалась совсем близко ко мне. Запах, шедший от неё, ворвался в мои ноздри – теперь он показался мне ароматом каких-то старых духов – возможно, слишком долго томившихся в своём изящном флаконе и подёрнувшихся плесенью, если только духи вообще могут покрываться плесенью. О, нет, конечно, не могут, всё это была только иллюзия – от оборвыша могло только пахнуть кошачьей мочой, ведь они спят вместе с подвальными кошками, или даже её собственной мочой… Оступившись, она вдруг покачнулась, задела меня локтем и, надтреснуто смеясь, проворно отпрыгнула в сторону. Тыква слетела с её головы и с ужасающим треском грянулась о землю у моих ног, забрызгав мои туфли подгнившей мякотью. В свете заходящего солнца она казалась кроваво-красной.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я