сегодня: 20/11/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 07/04/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Время разбрасывать

Петр Капкин (07/04/06)

Я – РУССКИЙ

Мой отец Николай Иванович Пак, по словам мамы, был натурой страстно увлекающейся, но быстро остывающей, одним словом – энтузиаст. К моменту нашего с братом рождения отец был увлечен Николаем Васильевичем Гоголем. Как рассказывала мама, в роддом (а жили мы в Ташкенте) отец пришел не с букетом, а с томиком Гоголя, а когда ему близнецов, то есть – нас показали, закричал на всю больницу: «Смотри, Галима, как они похожи на Кифу и Мокия!» Решение мужчины на Востоке – закон. Хотя какие мы с братом Кифа и Мокий: ни на славян, ни тем более на греков нисколько не похожи. Вылитые корейцы, что ничуть не удивительно. Мама – кореянка, папа – кореец. Правда, отца мы с братом знаем только по фотографиям и рассказам матери. Он неожиданно бросил работу электрослесаря, устроился осветителем в Ташкентский театр русской драмы и исчез. В театре маме сказали, что во время гастролей в Киеве отец неожиданно взял расчет.

Я рос в Андижане на востоке Узбекистана и всегда ощущал себя русским. Мои одноклассники тоже. И Саша Караев, у которого отец азербайджанец, а мать украинка, и Коля Зедгенидзе, как сейчас я понимаю, из турок-месхетинцев, и татарин Славик Тюлебергенов, и Эрик Худайбердин, семья которого – он, мать и сестра – приехала в Андижан из Башкирии. В старших классах мы выпускали литературный журнал «Контекст». Все мы, кроме Коли, тогда писали стихи. Коля неплохо рисовал. У Славика была машинка, а журнал имел подзаголовок «Альманах новой русской поэзии». Но по окончании школы ни у кого из нас, насколько мне известно, стихотворчество продолжения не имело. Славик уехал в Саратов, поступил на физфак СГУ, Коля и Сашка поступили в Красноярский институт цветных металлов, Эрик неожиданно для всех поступил в ленинградскую мореходку.

Я в тот год никуда не поступал. Мишка, мой брат (по паспорту Мокий), первый раз сел в тюрьму, и я боялся, что если оставлю мать, она сойдет с ума. Мы с Мишкой – двойняшки, но отличались друг от друга больше, чем дети разных родителей. Мишка, в отличие от меня, книжек не любил. В детстве два раза убегал из дому. Мать говорила, что Мишка вылитый Коля (наш с Мишкой отец), а Костя в меня пошел (Костей зовут меня). По паспортным данным (Кифа и Мокий) нас с братом никогда ни в школе, ни дома не звали.

Год я проработал библиотекарем в нашей школе, вернее, до лета, а летом 76-го поступил в МАТИ (Московский авиационно-технологический институт). Мишку к тому времени выпустили при содействии и по ходатайству директора нашей школы Бориса Исаковича Борухова, хотя Мишка после восьмого класса школу оставил, работал почтальоном, а потом устроился учеником автослесаря в гараж при хлебозаводе, угнал машину и таким образом совершил свое первое преступление. Когда я уехал, Мишка тоже решил поучиться и при помощи Бориса Исаковича поступил в Чардожоусский речной техникум. В техникуме Мишка проучился меньше года. На зимних каникулах он решил поехать ко мне в Москву, но меня в общежитии не застал и поехал в Ленинград. В Ленинграде подрался в пивном баре на Грибоедовом канале с милиционером и вторично загремел в зону. Сначала сидел в Пермской зоне, а после побега его этапировали в одно из ИТУ Кемеровской области. Я проучился в МАТИ один курс и после несдачи экзамена по химии ушел в армию. Вся служба у меня прошла, не считая карантина, в Иркутске, на учебном аэродроме ИВВАТУ.

Байкальская природа мне понравилась, и я решил после службы в армии остаться в Иркутске. По демобилизации взял направление на подготовительное отделение университета, но учиться в Иркутске мне не пришлось. В тот же день, когда мне сообщили о зачислении на подготовительное отделение филологического факультета и выдали направление на расселение в общежитие, я был очень сильно избит тремя непьяными мужиками. Из непродолжительного общения с ними мне запомнилось: «Мочи якутяру! По тарелке его, по тарелке!» Спасла меня аспирантка мединститута. Она возвращалась на трамвае в общежитие и увидела, что на земле лежит человек. Моя спасительница Валя (по паспорту, между прочим, бурятка Баярма Цыденова) приходила в больницу через день, когда мне разрешили читать – стала приносить книги, особенно я ей благодарен за Акутагаву и Рильке. В больнице я начал сочинять. И стихи, и рассказы. Первой моей читательницей была Валя. Она и посоветовала мне поступать в Литинститут.

После больницы я вернулся к матери в Андижан. Мать в то время уже переехала жить к Борису Исаковичу, что мы с Мишкой давно ей советовали сделать. У нас с Мишкой появился отчим. Мишке в то время за нарушение режима добавили срок. Я отправил свои опусы на творческий конкурс в Литинститут и, к моей огромной радости, получил вызов на экзамены, но плохо сдал экзамен по истории, и в институт меня не взяли. На следующий год я сделал вторую попытку, но не прошел даже творческого конкурса. Мои друзья-одноклассники к тому времени уже получили дипломы: Эрик работал гидрографом в Ленинградском морском порту, Славка работал учителем физики в городе Энгельсе, Коля трудился инженером на Карагандинском горно-обогатительном комбинате, А Сашка – инструктором одного из райкомов ВЛКСМ города Усть-Каменогорска. Мама у меня женщина деликатная, не то чтобы ставила мне в пример моих друзей, но было видно, что переживает. Как раз в то лето Эрик Худайбердин предложил мне погостить у него в Ленинграде. Через некоторое время после приезда в город на Неве я устроился слесарем-сборщиком на «Электросилу».

На «Электросиле» проработал до чернобыльской аварии. В составе группы добровольцев завода выезжал в район катастрофы, и мне выдали удостоверение участника ликвидации последствий и ордер на однокомнатную квартиру. К тому времени у Эрика было уже трое детей, его жена Люся работала в ленинградской «Смене» и была активной участницей экологического движения, которое возглавлял писатель Петр Кожевников. В доме у Эрика и Люси постоянно толклись какие-то активисты – подписаны за возвращение городу его исторического имени, молодые ленинградские поэты (из которых запомнил только Валерия Земских и Арсена Мирзаева), музыканты, один раз даже Александр Башлачев. Меня все почему-то принимали за буддистского монаха. В разговоры я не вступал, в дискуссиях участия не принимал, не пил, не курил, и все, по словам Люси, принимали меня за какого-то гуру. Дело дошло до того, что однажды ко мне домой заявился какой-то молодой человек, некий Виктор Львов, назвал меня сэнсэем и предложил издать мои духовные труды. Молодому человеку я объяснил, что работаю слесарем-сборщиком на «Электросиле» и к буддизму никакого отношения не имею. С завода я вскоре уволился и по некоторым не очень интересным причинам обменял свою однокомнатную в Купчино на двухкомнатную в подмосковном Раменском.

Ко времени моего переезда в Москву Мишку, наконец, выпустили. И вскоре мама, Борис Исакович и мой брат перебрались на историческую родину Бориса Исаковича. Я с ними ехать отказался, не совсем искренно процитировав маме слова одного Нобелевского лауреата о том, что нет смысла менять большой Советский Союз на маленький.

Сейчас я работаю санитаром на станции «Скорой помощи» в Раменском, в двух шагах от дома. Два месяца назад мы с одноклассниками встречались в Москве. Инициатором встречи был Эрик, с Люсей они развелись, и после развода он зачастил в Москву, то есть в Раменское. Сашка Караев перебрался в будущую столицу Казахстана Акмолу (бывший Целиноград), работает в строительном тресте, Коля по-прежнему живет и работает в Караганде. Славик преподает физику, но уже в Саратовском университете. У всех жены и дети. На день рождения ребята подарили мне диплом, настоящий, с печатью и подписями. Судя по записям в дипломе, я шесть лет проучился в одном из московских вузов, форма обучения заочная. Диплом я отправил с оказией маме в Хайфу, она его посмотрела и с оказией же вернула обратно, а в письме посетовала, что ей жаль, что Миша не видел моего диплома, а они с Борисом Исаковичем чрезвычайно рады, а Миша перебрался в Нью-Йорк (наверное, на Брайтон). Всех нас раскидала жизнь, но все-таки мы видимся, а они... «Мы с Борис Исаковичем остались одни, Миша сейчас живет в Нью-Йорке, работает на такси. Люди в Израиле приветливые, у нас все есть из еды, и из вещей, но нам, старым, плохо дается язык. Очень скучаем по России», – пишут мне моя корейская мама и ее еврей-муж – коренные жители Средней Азии.

ВРЕМЯ РАЗБРАСЫВАТЬ

Агония церкви, агония христианства, агония искусства. Уже части выступают не от имени целого, а сами по себе. Уже движение руки не жест машущего человека, а фигура руки не связанной с телом. Не человек машет, а рука машет. Не лес шумит, а дерево качается, скрипит. Слово – не часть предложения, а просто самоименование, самоназвание. Контекст слова – само слово, интонация. То, что у Гоголя началось: нос гулял сам по себе – свершилось теперь. Теперь и ухо ( не уши даже), гуляет само по себе. И даже не нос – ноздря гуляет. Проснулся Нос. а ему уши: «Ах, господин Нос, у вас одной ноздри нет». Смотрит Нос, а его Ноздря в «жигулях»-семерке едет сама по себе.

Ковалев потерял нос, Нос потерял ноздрю, Ноздря потеряла дырку, Дырка потеряла -ырку, Ырка потеряла -ку, Ку потерял -ху. У потерял Х. Опять неизвестные величины. Все-таки ничего до конца познать нельзя – ни потери, ни приобретения. В жизни всегда остается место тайне. Тайна тайная таинственного таинства.

1989

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.