сегодня: 23/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 06/04/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Старые вещи

Александр Титов (06/04/06)

Начало

Окончание

Вдалеке слышались голоса детей, игравших во дворе бывшей церковно-приходской школы. В райцентре бубнило радио. Наши вальсёры дружно, в такт, споткнулись о корягу, затем с криком и хрустом улетели в сливовые джунгли. Выбрались обратно на карачках, почесывали ссадины, обирали репьи, ругались, кто как мог. Оба не смотрели друг на друга, словно стыдились чего-то.

Граммофон сиротливо наигрывал свою единственную мелодию, не подозревая о том, что она последняя в его и без того затянувшейся технической жизни. Ветеран с размаху поддал аппарат сапогом, но я успел отодвинуть его, и пинок пошел по воздуху, старик едва устоял на ногах. Зачем? Вещь старинная, ценная – можно продать или сдать в музей имени Пал Иваныча, директором которого он был в прошлом году, пока не уволили. В первый же день своего директорства старик сменил табличку у входа, на которой выпуклыми металлическими буквами было обозначено, что здесь находится музей его имени. Кроме того, он на правах начальника собственноручно уничтожил половину экспонатов, которые, согласно реестру, были обозначены им как «неправильные и фактически лживые».

– Соври чего-нибудь, дед, про гражданскую войну! – попросил его Лева, подлечившийся внеочередной стопкой.

Почесывая бока и тощие ляжки, старик начал рассказывать историю о том, как танцевал под звуки вот этого самого граммофона в сенном сарае с молоденькой недорасстрелянной графиней. Подручные с кличками Упырь и Сатана, расстреляли других сестер-графинюшек, а Пал Иванычу досталась эта, совсем юная, лет пятнадцати: губы как вишенки, лицо совершенно белое от ужаса и холеной породы. Она была еще жива, и молодой нарком лишь ранил ее из револьвера согласно телефонному указанию.

– Кто звонил? – пытался уточнить Лева.

– Не знаю, может быть, сам дьявол… – старик задумчиво сдирал с гимнастерки трескучие ремни. Зашел в залу, когда она кружилась по паркету в светлом платье, словно мотылек порхала под звуки вальса, вылетавшего вот из этой самой трубы: старик небрежно ткнул носком сапога аппарат. Пластинка визгнула, перескочила на другую дорожку, и музыка восстановилась.

Поймал девушку за руку, молча подвёл к стене, прицелился в левую сторону груди, бабахнул из револьвера согласно приказа – на платье светло-фиолетового оттенка появилось розовое пятно, будто кино в цветном телевизоре – в сельсовете такой стоит, и Пал Иваныч кино там видел, когда ходил самообложение платить. Послы выстрела губы ее изумленного рта изменили свой вишневый блеск на сливовый, шероховатость в них появилась, будто они барской пудрой обсыпались. Подхватил ее, падающую, на руки, и протанцевал по зале с полумертвой девушкой на руках, морщась от маузера, ствол которого привычно вонял. Из других комнат доносились женские визги, рев мужчин-завоевателей, грохот опрокидываемой мебели – подручные Пал Иваныча принимали соответствующие меры против остальных графинь. Он перестал тогда танцевать, потому что графинюшка на руках оказалась вовсе не легкая, а пуда три в ней несомненно было. Кроме того девушка уплотнялась в своем веществе естественной румяной молодостью, в ней свинцовел графский сладкий коммунизм, который и строить не надо было, потому что он и сам по себе существовал испокон веков. Отнес ее, слабо дышащую, в сарай, завалил охапкой сена.

А вечером все отправились в клуб на красный бал. Что-то вроде маскарада учредили, и каждый нарядился, как мог. Пал Иваныч снял с мертвой графинюшки платье, с трудом натянул его на себя, смастерил корону из газеты «Красный чернозем» – решил изобразить из себя Богиню Революции. Розовая дырочка от пули с закорявленной сухой каемочкой выглядела вполне завлекательно, как настоящая, потому что таковой и была. За этот костюм молодой командир получил вторую премию, а первая досталась его подручному, Упырю, облившемуся с ног до головы красной краской, сыгравшего таким образом роль Народного Мстителя. Этот Упырь все допытывался, куда Пал Иваныч девал меньшую графскую девчонку? Не утекла ли она, зараза, к белым, а затем и через границу в Америку? А то, дескать, напишет там, за океаном, какую-нибудь обличительную книгу и потребует вернуть ей прежние владения…Пал Иваныч соврал ему, что бросил графинюшку в колодец, нарушив таким образом телефонный приказ, согласно которому трупы графской семьи надлежало сжечь на поленицах конфискованных заранее дров.

Вернулся из клуба далеко за полночь, сильно усталый и все еще пьяный, заглянул мимоходом на сеновал. Потрогал холодную девушку, и она вдруг зашевелилась, открыла глаза, смотрит, словно фарфоровая кукла… Белые руки плавно поднялись, обхватили Пал Иваныча вокруг шеи – такой холод мурашечный по всему телу командира прошел, будто заиндевелые ветки к нему прикоснулись.

– В тот день ее фактическая мертвость вошла в меня! – вспоминал старик, хлюпая носом, из которого бежали одна за другой прозрачные увесистые капли. – И понял, что наше общее огромное дело мертво, и никакой счастливой жизни мы с помощью маузера не построим… Она встала, увлекла меня за собой той особой силой уходящего общественного строя, который еще достаточно силен и похотлив, затанцевала по глиняному полу сарая под звуки вальса, доносящегося из усадьбы, преобразованной в Красный клуб, где играл мелодию вот этот самый граммофон…

Под утро графинюшку разморило смертельной болезнью от сквозной прострельной раны. Она прилегла на прежнее место, в продавленную ямку. Пал Иваныч вернул ей платье, залапанное алыми пятернями Упыря – все цапался во время танцев, пока не получил по рылу.

Достал на рассвете Пал Иваныч свою серебряную зажигалку в образе дьявола с рожками и свиным рылом, и поджег в нескольких местах сено. Спустя минуту полыхал уже весь сарай. Потом едва отвертелся от трибунала за уничтожение запасов корма. Признался по-честному, что был пьян, и его простили.

– За что вы, вредный старик, ее убили? – негодовал Лева. – Могли бы и отпустить…

– Нельзя! – кричал старик тонким визгливым голосом. – Эта графинюшка кровь нашу народную, крестьянскую, неосознанно пила посредством своих раззолоченных уст, которые мне довелось поцеловать напоследок… Эх, добраться бы мне до ее дедов и прадедов, до самого первого лохматого феодала! До самого первого тирана на свете! Но, увы, – за грехи предков всегда расплачивается потомство. Вот я и приложился к ее подрагивающей бледно– простреленной груди, вздрагивающей от моих жарких и сухих мстительных губ и отсосал обратный глоточек, осолонил язык терпкой каплей справедливости. И обожгла данная капля мой простонародный рот. До сих пор чуется на языке та чудесная капля, взахлеб проглоченная, словно все кнуты барские я, тогдашний молодой боец, всосал в свои кишки солитеровым маневром. Со времен гражданской и по сей день не прекращается кнутовое шевеление моих внутренностей. Я плачу, когда вспоминаю эту девчонку, классовую врагиню, хочу умереть, но мое железное сердце не желает останавливаться. И выступает поверх моей кожи жатвенный лошадиный пот, выдавленный жаркими веками на знойных бескрайных полях. Зато душа моя вздувается, пухнет, непригодная ни в какое дело. Я бы расстрелял Того, кто вставил в меня железное неверующее сердце согласно законам атеизма. Выгорело, товарищи, мое великое и безответственное революционное Я. Месть – она как местность, дорогие мои товарищи селькоры, – неизменная и низменная, зарастает периодически и сезонно, вроде травяной крапивы, и также скащивается – зеленая пахучая масса в багровых цветах увядания.

Лева не верил его рассказу. То, что не умерла – чудеса юного организма. Но с какой стати ей вздумалось танцевать с Пал Иванычем?

– Так ведь я совсем молодой был!'– воскликнул старик, удивляясь Левиной тупости.

Я слушал их спор, подкручивал помаленьку пружину граммофона, ощущая теплоту и гладкость роговой рукоятки, словно о н а , юная графиня, сама только что нагрела ее своей ладонью. Неожиданно раздался хруст, внутри ящика нечто простонало тревожным женским голосом. Рука моя, крутившая пружину, будто в пустоту провалилась. Сломался граммофон! Терпко и горько пахли первые опавшие листья – яркие, словно оранжевые огоньки. Стоптанные колокольчики и фиалки лежали вповалку вдруг поперек друга, словно бойцы, погибшие на своем цветочном фронте.

– Неужто вы и в самом деде застрелили ее, дедушка? – спросил Лева.

– Кого? – старик открыл глаза, тупо глядел на него. – Вы бы спели чего-нибудь, ребята, а граммофон я отдам часовщику – он склепает пружину.

– Дурак ты, Пал Иваныч, – вздохнул Лева. – Такую девушку загубил! В нее, наверное, влюбиться было можно...

Ветеран вяло махнул темной иссохшей рукой, послал Леву куда подальше.

Старик достал из кармана галифе золотые обшарпанные часы, привязанные куском разлохмаченного шпагата к солдатскому потрескавшемуся ремню, взглянул на погнутые стрелки – ветеран собирался пойти на районный съезд арендаторов и фермеров, которые тогда еще были в новинку. Проходили бурные послеперестроечные собрания, на которых Пал Иваныч один давал последний бой ненавистной ему частной собственности, сгубившей мир до последнего травяного корешка.

«Опомнитесь! – кричал он, вскарабкавшись без приглашения на фанерную трибуну. – Социализм разрешал вам смотреть в небо, а кулацкий земляной капитализм вновь пригнетет вас к земле. Неужели вам снова хочется быть ее, земли, рабами?»

Вчера на рассвете старик самолично видел низкую летящую кастрюлю, в которой сидел дымящийся паренек с красной ошпаренной кожей, а может быть, и вовсе без оной. Свесившись вниз, молодой человек выкрикивал неразборчивые лозунги, и призывал к неопределенным действиям.

Пал Иваныч в тот же момент помчался в хату за кочережкой, чтобы сбить гада на лету, но тарелка скрылась в направлении деревни Вешаловка, где до сих пор в уголке колхозного амбара функционировал музей Голода, организованный Пал Иванычем в 22-м году.

Он поднялся с бревна, побрел на одеревеневших от долгого сидения ногах домой, наступил, словно слепой, на граммофон, отломив трубу в самом ее основании. Упал, завопил:

– Я из ваших марсианских тарелок месиво сделаю!

Не старик – концерт ходячий!

Поверх яблонь, в густом синем небе, пушисто расплескивался след реактивного самолета – на юг летели столичные люди, бархатный сезон! Небо спокойное, глубокое до головокружения, какое бывает только в сентябре.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я