сегодня: 23/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 04/04/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Старые вещи

Александр Титов (04/04/06)

Старик опять пригласил нас с Левой в гости.

– В музей Голода больше не пойду! – воскликнул иронически Лева. – Смотреть разный хлам жизни – к чему?

– От старых вещей никуда не денешься! – воскликнул Пал Иваныч и философически пошамкал губами. – Они имеют грандиозную историческую силу...

И вот мы опять в гостях у старика. Воскресный сентябрьский день тянется, как бесконечный итог жизни. В молодости всё по-другому. Как писал поэт Кольцов: «Без веселья весело». Бывает такая неопределенная осенняя грусть – как раз в ту пору, когда вокруг тепло и хорошо, и когда совсем ничего не хочется делать.

…Медные окуляры бинокля угрюмо вперились в небо – продолжение расширенных, часто мигающих стариковских глаз. Пал Иваныч словно бы всасывал этими трубами теплую глубину сентябрьского неба, высматривал летающую тарелку, которая повадилась кувыркаться над зарослями крыжовника с начала перестройки. Но сегодня она пока еще не появлялась, и старик спокоен, нет еще в синих прохладных небесах проклятой дразнительницы. Да и рано ей было появляться, потому что старик пока еще был трезв.

– Вот кончится перестройка, и отлетаются все тарелки, – говорил ветеран. – Жизнь поставит на колени, а капитализьм возьмет все под свой едкий смысл, и бездельникам некогда будет даже в небо взглянуть – народ будет в хомуте выживания. И тогда все тарелки с неба лохматой шваброй ХХI века будут сметены… Народ всегда будут ставить на колени, чтобы у него не было времени без толку таращиться в небо… А пока эту демократическую летательную вещицу надо поймать, и допросить с применением кнутовых средств... Знайте, ребята: она, тарелка, вовсе не выражает своей таинственной сверхнаучной сутью божественный разум материализма. Поэтому смело можно посылать ее куда подальше.

На прошлой неделе инопланетяне схватили доярку Тужиловской фермы по прозвищу Облаиха, утащили в кусты, и очутилась она в космическом пространстве, разговаривала с неземным человеком, имеющим рога и зеленое лицо. Об этом писала районная газета. Доярки – народ выпивающий, Облаиха – тем более. Пал Иваныч боролся с этим явлением среди животноводов, когда был уполномоченным района. Теперь и райкома нет, осталось одно замызганное удостоверение в обвисшем кармане гимнастерки. Наступает увядание демократии, и нет возможности поговорить по этому поводу с Ильичом. А ведь когда-то за руку с ним здоровался, спорил по теоретическим проблемам социализма.

Старик оторвался от бинокля, почесал коричневую лысину, причмокнул тонкими сердитыми губами, сплюнул:

– Я у них спрошу... – жилистый кулак взлетел на длинной руке под самые облака, расползавшиеся в небе пушистыми змейками. – Я докажу, что был прав!

– О чем вы, дедушка? – удивился Лева, раскладывающий на траве газету и закуску. – Зачем вам инопланетяне?

Лева только что вернулся от Паучихи, принес две бутылки самогона, с веселым тумканьем утвердил их поочередно на трухлявом звонком пеньке, а твердокаменный революционер всё разглагольствовал о «железной справедливости», и о «лучшем лекарстве от наглости – расстреле». Тяжелый бинокль болтался на сыромятном ремешке, шлепал его по впалой костистой груди. В давние тридцатые годы Пал Иваныч перенес пытки, ногти на руках его росли извилисто, будто буравчики – он царапал ими поверхность надежного оптического прибора, рассеянно поглядывал в сторону пенька, возле которого стоял Лева, скрестив на груди руки и с насмешливой улыбкой на лице. Лева предлагал приблизиться к пеньку и выпить, потому что алкоголь помогает проникнуть в спонтанный мир старческого воображения.

Тогда, в 18-м году Пал Иваныч был наркомом маленькой черноземной республики, затерявшейся среди холмов Среднерусской возвышенности. В состав республики входили поселок и шесть прилегающих деревень. Наркоматов по списку числилось двенадцать, вплоть до наркомата «идологии». За всю свою жизнь Пал Иваныч так и не научился выговаривать столь важное для него слово – «идеология».

Лева спросил насчет закусона, но Пал Иваныч лишь презрительно отмахнулся, продолжая рассказывать о своей республике, у которой была даже своя Конституция. Он собирался показать нам брошюру, но скверная бумага, на которой была отпечатана республиканская конституция, с течением времени рассыпалась до своего прежнего опилочного состава.

Пал Иваныч, подойдя к пеньку и взяв стакан, продолжал ворчать: тарелки, бабы!.. Как только в небе покажется что-то непонятное, как деревенские женщины тут как тут. Им бы лишь сплетню распространить без осознания ее вредной значимости. Облаиха – пуще того вредная глупая баба, пьяница к тому же. Еще в давние республиканские времена, находясь в помещении штаба и перечитывая по складам очередную директиву Москвы, Пал Иваныч услыхал, как на выгоне гомонят бабы – тарелка по небу летит!

Он тотчас отложил бумаги и вышел на крыльцо бывшепоповского дома, в котором располагался наркомат. Дал команду красноармейцам, чтобы перестали палить из винтовок по неизвестному летательному предмету, проведя в нескольких словах разъяснительную беседу в плане укрепления материализма и обличив таким образом остаточные предрассудки массы. Указывая синим от чернил пальцем в небо, убеждал собравшихся, что подобных летательных аппаратов в действительности пока еще не существует – пролетарские свежеголовые ученые до этого не успели еще додуматься.

Старушки истово крестились, полагая, что в образе небесной тарелки к ним явилась нечистая сила. На тарелка тогдашней, послереволюционной, как на льдине, стояли люди в свободных белых одеяниях, похожие внешним обликом на тех обманных святых, которые были еще в древности нарисованы красками на стенах бывшей церкви, превращенной стараниями Пал Иваныча во Дворец Безлошадного Крестьянина – ДБК. Однако изображения святых долго еще просвечивали сквозь пятна грубой крупитчатой побелки. То, что на тарелке находились живые существа, вызвало не только у народа, но даже у Пал Иваныча определенную непонятность. Обычно всех подобных шарлатанов, смущающих массы потусторонним мракобесием, Пал Иваныч расстреливал у плетня наркомата, а данном случае неясно было, что даже думать.

Небесное существо, видимо ихний комиссар, стоящий на краю «облака»- тарелки, указал на Пал Иваныча пальцем, и произнес глубоким поднебесным голосом утвердительное непонятное слово. Вместо ногтя у летучего человека горел точкой рубиновый огонек, развернувшийся вдруг в длинный луч – яркий даже среди деревенского полдня.

«Вы чего там?» - потянулся к маузеру Пал Иваныч.

В ответ из-под ногтя небесного главаря стеганул тонкий, как иголка, жаркий луч, и в одно мгновенье выжег на лбу наркома три таинственных значка, до сих пор никем не расшифрованных. Они и сейчас заметны на темной бугристой кожи, чуть выше седой левой брови. В 60-х годах увеличенная фотография этих иероглифов была напечатана в научном журнале «Космос и разум» с комментариями ученых, устроивших по этому поводу специальную конференцию. Пал Иваныч стоял перед ними в качестве живого экспоната, и некоторое время был в столице известным человеком.

В том же году наркома местной республики вторично вызвали в Москву и приказали прекратить анархию и степную вольницу. «Переименовывайте свою республику в срочном порядке в Совдеп, а каблучной резины для изготовления новых печатей мы вам предоставим в необходимом количестве!» Ничего не поделаешь. Вернулся Пал Иваныч домой, собрал своих подручных, и назвал свою территорию, включавшую несколько деревень, сельхозкоммуной имени Урицкого.

Старик замолчал, поднял мутный стаканчик:

– Выпьем, товарищи селькоры, за научные тайны!

Тяжелый бинокль болтался на сохлом, в трещинах, сыромятном ремешке, шлепал его по впалой костистой груди. В тридцать седьмом году Пал Иваныч перенес пытки, после которых ногти на пальцах его рук росли, по его выражению, «буравчато» с писком скользили по просветленным цейсовским стеклам. Бинокль – трофей, отбитый у матросиков-анархистов.

– Думаете, ремешок из свиной кожи? – Спросил старик, теребя потрескавшийся ремень бинокля. Ехидно ощерились голые и синие стариковские десны. – Как бы не так! Я вырезал его из спины врага революции собственноручно. Потрогайте – такой мягкий, податливый...

Кроме бинокля, у Пал Иваныча были еще золотые часы, конфискованные у известного в ту пору питерского писателя, имя которого старик забыл в виду беспротокольного расстрела. Теперь у часов вместо цепочки разлохмаченный шпагат. А еще есть у ветерана зажигалка из серебра, изображающей физиономию Сатаны (нажмешь на кнопочку – из пасти огонек вонючий выплескивается Кстати, зажигалку эту Пал Иваныч в течение минувшего двадцатого века ни разу ничем не заправлял – так и вспыхивает, когда необходимо, благожелательный огонек ненависти). В хате хранился еще один сувенир, оставшийся с прежней гражданской войны, который вполне мог сгодиться в ходе новой гражданской, пока еще только затевающейся. По поводу того, как она, война, – сама начинается или ее затевают, у Левы с Пал Иванычем возникали постоянные споры, доходящие до драки. А штуковина эта нашла применение в скромном быту ветерана.

Ржавый артиллерийский снаряд без взрывчатой начинки, установлен расшатанной тумбочке. Этот хитроумный прибор Пал Иваныч изобрел в восемнадцатом году, и предназначался он для разбрасывания листовок над окопами противника. Умный пропагандистский механизм!

– Представляете, – расписывал он достоинства своего «идологического» детища, – летит эта штука в воздухе, визжит, гудит, но не убивает. Наоборот, – просветляет мозги, агитирует. Совершенно безопасен, если только не угодит случайным попаданием в башку. Во время тамбовского восстания такой же агитснаряд размозжил голову неразумному бунтовщику: листовки, слипшиеся от засохшей крови и мозгов, находили потом в кустах и на поляне, хотя этим листовкам полагалось порхать в воздухе наподобие бабочек.

– Да видели мы твой снаряд!.. – досадливо отмахнулся Лева.

Теперь снаряд служит Пал Иванычу вместо сейфа. Получит пенсию, да и рассует деньги по металлическим кассетам – пока трезвый. Снаряд привинчен к тумбочке здоровенным болтом, а тумбочка, в свою очередь, приколочена к бревенчатой стене огромными гвоздями, бродяга, заночевавший в гостеприимной избушке, даже если и обшарит карманы спящего хозяина, то обнаружить в них, по выражению старика, «торричеллиеву пустоту». Однако наступает «утренний момент», и Пал Иваныч, приказывает друзьям и гостям выйти на минутку в сени. Сам же, браво покачиваясь, подходит к снаряду, ковыряет гвоздиком в дырке вывинченного взрывателя - раздается щелчок, снаряд мгновенно расщеперивает металлические перья, делаясь похожим на стальную розу. Старика обдает пылью, ржавчиной, и бумажными купюрами, которые кружатся по комнате и укладываются на грязный пол, словно осенние листья.

Но сегодня снаряд пуст. И нужды в деньгах пока нет – Лева получил гонорар из молодежной газеты за очерк под названием «Акакий Акакиевич Башмачкин и жестокость русской революции». Акакии Акакиевичи, утверждал в своей работе Лева, при всей их робости и затырканности, склонны к бунту, гнев их разрастается до глобальных масштабов. Средний слой, миллионы Башмачкиных, – они способны всколыхнуть море масс, и могут даже затронуть ломкий дух впечатлительной верхней интеллигенции из непродажных групп.

Лева горячился на пока еще трезвую голову, в нем сидело остаточное вдохновение статьи. Зрачки его коричневых глаз то вспыхивали, то мутнели, он дрожал в тени раскидистой груши, кожа на оголенных бледных руках покрывалась острыми светлыми мурашками, становилась похожей на рисунок желтого ковра.

– Знаем мы этих Акакиев Акакиевичей! – он слепо указывал пальцем на Пал Иваныча, подсевшего к пеньку, и задумчиво поглаживающего бутылку зеленого стекла, искрящуюся под солнцем.

– Ну, будя, будя! – мягко урезонивал Леву старик. – Гляньте-ка, чего я недавно отыскал нечаянно в сундуке!..

И показал нам денежную банкноту своей республики, состоявшей из поселка и шести окрестных деревень. Телефонные провода, развешанные по плетням и сараям, соединяли Совнарком с наиболее важными организациями. На полную мощность работал печатный станок, выпускавший деньги собственного рисунка. Когда, согласно предписанию из Москвы, республику закрыли ввиду ее ненужности, сбежал республиканский кассир и увез с собой на подводе два мешка денежных купюр отпечатанных на папиросной бумаге. Спрятал их на чердаке до лучших времен, однако недолго они там улежали: жена этого мужика не разобрала в сумерках, что это за мешки, да и вывалила их на подстилку свиньям, думала, что сухие листья.

... Я держу в руках желтую поблекшую купюру с незатейливым синеватым узором, похожим на татуировку. Вместо герба – изображение двух скрещенных маузеров. И лозунг: «Всех буржуев огнем перекуем!» Крупным планом нарисовано болото, в котором, по мысли художника, победивший народ утопит своих угнетателей. Пейзаж пронзен стрелками осоки. Пучеглазые лягушки символизируют обывателей, идущих ко дну с превеликим выживательным ужасом.

Пока я разглядывал деньги, Лева с Пал Иванычем завели спор о роли народных масс. Затевался очередной корявый разговор о судьбах России.

– Долбят по телевизору, по радио, в газетах, что народ всегда прав! – начинал сердиться старик. – Да по какому такому праву он прав!.. Давить его надо, ваш народ!

—Дурак вы, Пал Иваныч, потому и потерпели поражение... – Лева снял с пенька вторую, лишнюю пока бутылку, положил ее под лист лопуха, чтобы охладилась в течение диспута, а там и до нее дойдет очередь. Да и верно: когда перед тобой стоят две бутылки, то пьется не так охотно, как из единственной.

– Вот и демократия наступила, а дешевой водки как не было, так и нет, – язвил ветеран. – По талонам дают, как нищим… Хорошо, что нас выручает Паучиха – самогонная отрыжка капитализьма…

Лева крутнул пальцем возле виска: что, дескать, возьмешь с чокнутого агитатора?

Старик мусолил голыми деснами горбушку сохлого хлеба, отломленную от буханки, лежащей на пеньке, и рассказывал о том, как родился сразу с зубами и всех кусал. Особенно маменьке родимой доставалось. Шлепала «шшанка» по узкой бледной попке, синюшно выскальзывающей из лохмотьев – будто новая вонюченькая луна всходила над дремлющими среднерусскими холмами. Крошка-гений, улучив момент, кусал тугой материнский сосок, прогрызая его до крови.

(Продолжение следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я