Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Проза

Выход есть

Анаит Григорян (23/03/06)

Начало

Окончание

Голова слегка кружилась. Впереди хмуро шуршал обилием пушистых веток лес. «Ну ладно, лес, так лес, не всё ли равно, где гулять», решил Гриша и бодро зашагал вперёд. Поросшая мхом и усеянная хвоей почва слегка пружинила под ногами, из мха выдавливалась тёмная болотная влага – судя по её количеству, где-то рядом должно быть болото. Болота бывают верховые и низовые, это Гриша помнил из школьных уроков природоведения. Низовые болота более опасны, но в этой местности они практически не встречаются, а на верховых болотах он бывал не раз и не два… но очень давно. Да, наверное, ещё когда учился в институте, а с началом работы он вообще перестал где-либо бывать.

На болотах ему больше всего нравилась растительность – какая-то чахлая, приземистая, немного неземная и вызывавшая щемящую жалость. Тощие сосны, искривившиеся во всех мыслимых направлениях, и карликовая берёза, и ещё вереск… Да, карликовую берёзу он тогда даже собирал и таскал огромные букеты домой, и закладывал её в книги, делал гербарии. Потом он выяснил, что настоящие гербарии – это когда растение с корнем, расстроился и выбросил всю свою коллекцию в мусоропровод. С корнями собирать растения он не стал – было противно. Корень – он как уродливая пародия на настоящее растение… болотное растение и так уродливо, к чему же дополнительно уродовать его корнем?

Он остановился, прислонился спиной к дереву и прислушался. Где-то стучал дятел. Весь лес был пронизан рассеянным светом – чешуйки на стволах сосен переливались, как будто сделанные из меди. Тёплый воздух чуть шевелился, как большая пухлая кошка, ерошил осторожными лапами волосы. Гриша машинально стянул с хвоста резинку и потряс головой, чтобы кошка могла добраться до самой кожи.

В воздухе ощущался какой-то сладковатый запах – Гриша вдохнул его полной грудью, слегка откинулся назад и закашлялся. В груди разливалось приятное тепло – он подумал, что это похоже на то, как в старые, изъеденные ржавчиной трубы вдруг вливается свежая, чистая, сладковатая вода. В голове слегка зашумело. Когда он сделал шаг вперёд, сильно кольнуло в висках. Окружающая действительность ускользала, очертания её смазывались, куда-то плыли. Но было хорошо. Где-то стучал дятел, и звенели насекомые, и шелестел лес. А всё остальное уплыло куда-то далеко, и в голове ничего не осталось, кроме сладковатого запаха здешнего воздуха.

– Я устал, – вслух произнёс Гриша и медленно, прислоняясь спиной к стволу сосны, стёк на землю. Сосна была огромная, не обхватишь, и под ней было совсем сухо. От земли шло тепло умирающего лета – три месяца она копила его в своих недрах, а теперь отдавала ему… Гриша прикрыл веки – перед глазами принялись плавать огромные разноцветные круги. Дятел перестал стучать, и стало совсем тихо… когда звуки вокруг тихи и однообразны, то можно считать, что наступила полная тишина. Сладковатый запах усилился, теперь к нему примешивалась лёгкая горечь. Просидев так довольно долго – пока плавающие разноцветные круги не утонули в беспросветной тьме, Гриша приоткрыл глаза. И на секунду – нет, на какую там секунду – на ничтожно малую долю секунды он увидел… впрочем, он бы ни за что не поручился, что он что-то увидел за стоящим напротив него деревом. «Показалось», только так явно, отчётливо показалось, что он мог бы поклясться, что всё же что-то он видел… Обрывок дремоты, запечатлевшийся в ещё не полностью очнувшемся сознании и вырвавшийся в почти нереально доброжелательную действительность.

Он осторожно, будто боясь, что его кто-то может услышать, перевёл дыхание. Выбившаяся волосинка попала в нос и гадко щекотала ноздри, а он боялся сделать малейшее движение рукой и смахнуть её. Боялся, что снова покажется из-за дерева… Да что там, в конце концов, было? При всём желании он не мог воссоздать это перед мысленным взглядом. Высунулось что-то… и пропало, как будто ничего не было. На секунду… на долю секунды. На такую ускользающее малую долю, что математика не смогла бы присвоить ей какой-нибудь численное значение. Но всё же это случилось, и глаз засёк нечто, но не успел осознать, ощупать взглядом…

По спине, щекоча цепким коготками, пробежал озноб. Глубоко вздохнув, Гриша всё же поменял положение, не спуская глаз с противоположного дерева. Ничего не изменилось. «Ну ты и трусишка, друг мой», удовлетворённо подумал Гриша, «таких не берут в космонавты». Он попытался снова прикрыть глаза, но что-то его от этого удержало – скорее всего, перспектива их повторного открывания. Чтобы опять не увидеть… и чтобы оно так не смотрело. Нагло и с интересом. С таким интересом, как будто он… наколотый на булавку таракан.

Ему стало мерзко, как будто он шёл по залитому солнцем лугу и вдруг с размаху вляпался в дерьмо. Чем оно смотрело? Что это вообще было? Высунулось из-за дерева и пропало, растворилось, успев смерить его изучающим взглядом отсутствующих глаз на отсутствующем лице. Ничего не было… возможно, обрывок тумана, который он принял… который его плохое зрение приняло за нечто… нет, НЕ одушевлённое! Просто за нечто, что не являлось туманом, вот так. Гриша досадливо поморщился. Он всегда был рационалистом и никогда не обладал богатым воображением, так что если это был кусочек тумана, то он бы никогда не увидел в нём больше, чем просто кусочек тумана… сгусток водяного пара, и больше ничего.

– Сгусток пара… такое бывает вблизи болот, – медленно, делая ударение на каждом слоге, выговорил он в адрес дерева напротив. С вызовом – так он собирался накануне поговорить с шефом. А теперь он разговаривал с деревом… Он вдруг снова почувствовал себя оловянным солдатиком из сказки… ужасно одиноким… Скосив глаза, посмотрел на свои руки – с мизинца на правой руке слетел ноготь. На его месте зияла чёрная от запёкшейся крови дыра.

Человек с оторванным пальцем
Говорить только с деревом может
Потому что люди боятся
Человека без пальцев

Эта надпись тоже была встречена им когда-то давно – по большому счёту, просто чей-то бред, даже нет, не чей-то – человека, у которого не было машины, чтобы выпендриться. Странно, почему всякому человеку во что бы то ни стало хочется выделиться из толпы – чем, по большому счёту, так плоха толпа? Вот ты знаешь одного человека, знаешь двух и даже трёх, и ты не имеешь ничего против них, но почему-то на тебя вдруг накатывается тошнота, когда ты видишь этих людей вместе. Нет, это не толпа – это даже не толпа, это просто некая общность… и она противна не коллективным сознанием, о котором твердят психологи – никакого коллективного сознания у этой маленькой кучки народа нет и в помине. Напротив, каждый из них думает исключительно о своём, и ему плевать на мысли остальных. Но они всё равно преображаются – они начинают пытаться показать друг другу, кто чего стоит. Начинают демонстрировать себя… И ещё это:

Серые люди
В серой толпе
Серые люди
Всюду-везде

Часто боль приходит только тогда, когда ты замечаешь рану. Боль приходит из головы, а не от задетых нервных окончаний… если не видеть и быть уверенным, что у тебя всё в порядке, боли не будет. Если быть слепым, то боли не будет совсем. Слепцы не чувствуют боли… вот именно… Гриша презрительно фыркнул и с пафосом продекламировал, обращаясь к дереву:

Слепцы не чувствуют боли
Потому что они не живут
По пути, что иным уготован
Они никуда не идут

Палец как бы в ответ разразился дёргающей болью – Гриша спешно сунул его в рот и жалобно всхлипнул. Один из его коллег часто говорил, что боль – это попытка бытия доказать своё существование. Пока чувствуешь боль – чувствуешь, что земля движется у тебя под ногами, что ты идёшь. А когда боль проходит – это значит, что ты остановился. Так что если ты не чувствуешь боли, то лучше уж вообще ничего не делать – всё будет бесполезно… Андрей подтверждал свои слова непосредственными действиями – в минуты особенной необходимости почувствовать движение земли у себя под ногами он срезал кусочки кожи со своего тела. Вырезал такие аккуратные тонкие полосочки, похожие на лоскутки бумаги, выходящие из чрева уничтожителя документов. Когда он в процессе беседы сообщил об этом Грише, тот сначала не поверил, и тогда инженер стащил с себя рубашку. Гриша помнил из этой истории только то, как он опрометью бросился в сортир и блевал там добрых пять минут. Потом Андрей долго объяснял ещё не очухавшемуся Григорию, что просто порезы – это совсем не то, что нужно – нужно именно вырезать кусочки, ибо порез наносится слишком быстро, чтобы ощутить движение во всей его полноте, но если ты действительно хочешь познать смысл боли, ты должен работать над собой. Ещё можно использовать огонь, но, опять же, необходимо прижигать одно и то же место долго, а не просто разок подпалить его. Судя по его телу, он мог предаваться этому занятию часами. Гриша тогда подумал, что его товарищ – просто мазохист, но в процессе дальнейших бесед выяснил, что нет, тот действительно ощущает боль как и все нормальные люди. Только по непонятной причине он стремится испытывать её, в то время как остальные стараются её избегать. Вот этого он никак не мог понять, и теперь он чувствовал только боль в пальце, а вовсе никакое не движение. Только если движение крови, которая сочилась из-под спёкшейся корочки, никак не желая останавливаться. Фамилия Андрея была Комов, и Гриша всегда думал, что если бы у него была такая фамилия, то к нему бы неизбежно прилепилось прозвище «Комок» или ещё что-нибудь похуже… Но Андрея люди не без оснований опасались, а потому награждать его прозвищами никто не решался.

В голове слегка шумело. Шум накатывался волнами, то усиливаясь, то затихая. Мох и трава вокруг сливались в один бесконечный колышущийся ковёр, и вскоре очертания отдельных травинок и кустиков стёрлись; осталась только неровная, упругая поверхность, действительно похожая на морские волны. Гриша потёр глаза и наклонился, но зрение не захотело восстанавливаться – перед глазами колыхалась вода – неестественно зелёная, источающая из недр изумрудные блики. Казалось, что там очень глубоко, хотя Гриша по-прежнему сидел под гигантской сосной, и не ощущал никакой влаги. В лицо пахло лесом, тянуло чуть кисловато болотом. Он осторожно коснулся ладонью колышущейся воды – по коже пробежал холодок от влажной травы.

Шум в ушах нарастал. Это уже не была нестройная какофония, в нём начали выделяться отдельные составляющие, похожие на голоса. По прошествии некоторого времени они действительно превратились в голоса. Гриша с трудом поднялся на ноги. Этого ещё не хватало – начать слышать голоса, мало того – поющие голоса в чаще леса. «Шизофрения заразна», подумал Гриша, вспоминая искромсанное тело Андрея, «шизофрения очень заразна». Не стоило ему дружить с этим человеком. Хор распевал на непонятном языке какие-то потусторонние псалмы. Гриша замер в нерешительности. Шагнуть в воду? Вода колыхалась в такт хору, мягко отливая зелёным. Он растерянно огляделся в поисках сухого места, но всё вокруг было залито матово переливающейся зеленью. Гриша крепко зажмурился и шагнул вперёд.

Удар пришёлся по переносице – он услышал, как что-то глухо хрустнуло и от него во все стороны потекло горячее, жгучее, заливая глаза… Потом боль исчезла, оставив только слабость – больше от страха падения в бездну, чем от самой себя. Голоса затихли, как будто прерванные чьим-то властным жестом – оборвались на полуслове вместе со зловещим хрустом. Тело не желало повиноваться, ноги были как ватные – попытавшись пару раз встать, Гриша покорно затих. В ушах всё ещё немного шумело – то ли лес, то ли кровь. Судорожно сведённые пальцы, рыскавшие по земле, хватали только пустоту. И боли не было. Был ужасный, застывший покой – такой покой наступает иногда, когда ты, ещё не совсем проснувшийся, с горьковатым привкусом во рту лежишь поутру на кровати – и тогда время для тебя замирает. Ты можешь пролежать так несколько часов, всеми силами души желая встать – но вот беда – тело тебе не повинуется. Потому что на какое-то время это больше не твоё тело, это только кусок тёплой плоти, укрытый одеялом, кусок плоти, дух которого ещё не переступил порога сна. Это голем, в котором едва теплится жизнь – не жизнь вовсе, а только смутная тень жизни. И когда ты наконец усилием воли сбрасываешь этот глиняный чурбан с его ложа, ещё долго не можешь придти в себя и блуждаешь как привидение, пока душа окончательно не воцарится на свом законном месте.

Когда он смог наконец пошевелиться, вокруг царил зеленоватый полумрак – скорее всего, уже наступили сумерки, а лес придавал проходившему сквозь него зыбкому свету зеленоватый оттенок. Гриша встал на ноги и потрогал нос – всё лицо отозвалось пульсирующей болью. Он рассеянно огляделся вокруг. Лес казался прозрачным, стволы деревьев были похожи на огромные столбы из зелёного стекла, чьи вершины терялись в небе, тоже отливавшем матовой зеленью. Прозрачный воздух не двигался. Гриша хотел было сказать что-нибудь, произнести какую-нибудь ничего не значащую фразу, чтобы хоть как-то нарушить окружавшее его безмолвие – так мы иной раз разговариваем сами с собой, очутившись в тёмной комнате, но слова застряли у него в горле.

Из-за одного из столбов на него смотрела кукла. Кукла с едва намеченными прорезями глаз, с тонкой щелью рта и отсутствующими ноздрями в аккуратно вылепленном носу. Не раскрашенная кукла, недоделанная, как будто мастер, только начав работать над ней, рассеянно отбросил наспех обработанную болванку прочь. «И так сойдёт». Как будто кто-то вознамерился создать даже не подобие человека, а подобие подобия – только чтобы было понятно, что это лицо символизирует – так дети рисуют кружочки с точечками и говорят на них «принц» или «принцесса». И все понимают, что этот кружочек с парой точек и кривой линией улыбающегося рта и есть принц или принцесса. Но это только символ, указывающий нам, что следует думать, некий ключевой стимул, заставляющий наш мозг реагировать на него как на реальный объект. Но на самом деле это просто кукла. Белая кукла, похожая на сгусток слишком плотного тумана. И страшная своей безжизненностью.

Он сделал маленький шажок в сторону, и голова куклы повернулась вслед за его движением, проводив его невидящим взглядом ненастоящих глаз. Он видел только её лицо, остальное расплывалось туманом – скорее это было похоже не на куклу, а на маску, надетую на туман. «Это мне всё снится», явилась в голову спасительная мысль, «ничего этого на самом деле нет, потому что этого не может быть».

– Снится… – тонким, дребезжащим голоском повторила кукла.

Гриша оцепенел. В принципе, если ему действительно всё снится, то нет ничего удивительного в том, что это существо читает его мысли, потому что оно само и есть – порождение его мыслей… а вдруг… Он решил воспользоваться самым примитивным способом проверки реальности на реальность – ущипнул себя за запястье. Сдавленная пальцами кожа отозвалась резкой болью – пожалуй, даже более чем реальной. Значит, он вовсе не спит. Гриша даже удивился, что не ощущает теперь никакого страха – как будто он, всегда воспринимавший любое отклонение от привычной нормы как катастрофу, вдруг в одно мгновение разучился бояться. Вместо страха был горечь – горечь оттого, что он столько лет своей жизни только и делал, что боялся. Боялся получить плохую оценку в школе, потому что мама могла рассердиться, боялся что-нибудь разбить, сломать, нарушить какое-нибудь правило… Однажды, когда ему было лет пять, он разбил любимую мамину вазу, после чего его на целый день поставили в угол, предварительно выпоров. А потом он боялся ходить мимо шкафов, боялся задеть что-нибудь… А потом он боялся опоздать на работу, боялся вовремя не выполнить задание, боялся, боялся, боялся… а потом… И самое обидное, что этот вечный страх ничего, ровным счётом НИЧЕГО не изменил в его жизни, кроме того, что отравлял ему каждую секунду его драгоценного бытия. И это бытие в результате было растрачено впустую.

Он закусил губу. А теперь он смотрит на живой туман, способный читать его мысли, и ему не страшно. Ему совсем не страшно – первый раз в жизни он может расслабиться, потому что раньше он не мог расслабиться даже в постели с женщиной, думая в это время о работе, о не вынесенном мусоре, о том, что вчера кто-то нахамил ему, оскорбил… – о чём угодно, потому что он не мог не думать ни о чём – ему было страшно оставить свою голову совсем без мыслей. Хотя что, по большому счёту, принесли эти мелочные мысли его голове, что она бы не могла потерпеть немного без них? Возможно, Настя ушла именно поэтому. Его мягкий характер и природная чувствительность, которые он всегда считал скорее достоинствами, чем недостатками, в соприкосновении с абсолютной нечувствительностью и душевной тупостью окружающих превратили его в настоящего неврастеника... И ещё, наверное, в редкостного труса: то, против чего он внутренне восставал, не получало от него никакого отпора – он мог только скрываться, уходить от этого – купить машину, чтобы не видеть пошлых надписей на стенах, прекратить принимать приглашения на праздники, чтобы не слушать грязных сплетен… он боялся грязи, и потому не мог убрать её.

По спине его пробежал озноб – вот так, ты всю жизнь считаешь себя хорошим человеком, а потом вдруг осознаёшь, что человек ты… да нет, не плохой, конечно, – просто никакой. Даже плохим быть лучше, совершать дурные поступки, убивать, насиловать, грабить – не важно, ради выгоды или ради собственного удовольствия, просто действовать. Нарушать спокойное течение жизни любыми способами и средствами. Но только не становиться рабом этой действительности. Гриша нервно перевёл дыхание. Он всегда боялся доставить себе удовольствие – не по каким-то идейным соображениям, а потому, что получение удовольствия – это тоже форма бунта против действительности. Он носился с окружающим миром как с той вазой, которую ни в коем случае нельзя разбить – и вот, пожалуйста, ваза эта оказалась столь велика и тяжела, что попросту раздавила его.

– Раздавила… – повторила маска.

Туман, всё сильнее конденсируясь и уплотняясь, молочным змеем выползал из-за дерева, постепенно принимая очертания человеческого тела – такого же неестественного, как и лицо. И лишённого половых органов. Оно подняло руку и сделало приглашающий жест, затем, не дожидаясь ответа, отвернулось и поплыло, не касаясь ногами земли. Гриша последовал за ним. Двигаясь, существо казалось ещё более нереальным, чем когда оно «стояло», притаившись за деревом. От полупрозрачного тела отделялись при движении тонкие белёсые струйки, нехотя растворявшиеся в воздухе, отчего его форма была нечёткой. Гриша подумал, что это очень похоже на некачественное телевизионное изображение, когда очертания фигур немного размазываются… или на головокружение.

Шум в ушах возобновился, но теперь Гриша не различал в нём голосов – они вновь слились в неразборчивый… плеск прибоя в ушах. Плеск прибоя разговаривал с ним на незнакомом языке, или на тысячах незнакомых языков – он нахмурился, силясь уловить смысл произносимых морем фраз, но тот ускользал от него подобно тонким струйкам воды… или тумана. Гриша снова ущипнул себя – тело снова отозвалось болью. Он шёл по сумрачному лесу и слушал шум моря. Приглушённый, как будто сам он находился на большой глубине и до него доносился грохот отдалённого шторма. «Я очутился в сумрачном лесу…».

Шторм разыгрался в сумрачном лесу
Дрожь сотрясает неземные недра
Я потерялся здесь – здесь я найду
На все вопросы все ответы…

Гриша пожалел, что нет подходящей стенки, чтобы записать это. Да, чёрт возьми, он бы написал что-нибудь этакое на стене… суда… нет, мэрии, или лучше сразу Белого Дома. Да, действительно! Лучше сразу на стене Белого Дома… Он досадливо поморщился. Здесь, в компании призрака, он не нашёл ничего лучшего, чем предаваться мечтам о мелочном бунте. Тот, кто мелко жил – тот даже если и решает взбунтоваться, то и бунтует по мелкому. В основном все так и поступают – оставляют свою метку, криво нацарапанную на сверкающем корпусе машины бытия, и гордятся этим. На большее их не хватает – только на нанесение поправимого и совсем незначительного ущерба. Почему бы ему не совершить нечто непоправимое?... Да, почему бы ему не убить кого-нибудь… или нет, нет, убить – это как раз то, к чему он всю свою жизнь шёл – всю жизнь сдерживался и накопил в себе столько ненависти, что ему мог бы позавидовать любой серийный убийца. Да, даже Чикатило, даже…

У него на миг прервалось дыхание. Это открытие его поразило – он и не подозревал, что в нём вообще есть какая-то ненависть. Он едва ли произносил это слово больше дести раз за всю жизнь, и уж конечно, он никогда не говорил всерьёз его производного – «ненавижу». Он всегда был добрым, и ещё он очень любил домашних животных, правда, сам их никогда не держал – времени не хватало. И не может быть, чтобы человек, любящий животных, был злым… И не может быть, что убийцы бывают хорошими людьми – а он всю жизнь считал себя хорошим человеком. Даже очень хорошим человеком… Да, случалось ему ввязаться в драку или нахамить кому-нибудь, но это так… по мелочи. В каком-то фильме маньяк говорил своей жертве: «Ты изменяешь своей жене? Ну и что в этом такого? Какая же это исповедь?! Вот я сегодня, выходя из дома, убил свою жену – это я называю исповедью. Язык у неё вывалился изо рта и болтался в разные стороны, а ещё она обделала всю квартиру со страху. Вот это я называю исповедью». Интересно, что бы он рассказал тому маньяку? Наверное, ничего, у него даже жены не было, которой бы он мог изменять… Он бы ничего не смог рассказать маньяку, и тот бы убил его – и правильно бы сделал. Убийцы бывают хорошими людьми, и именно хорошие люди становятся убийцами. Нет, не все, ну конечно…

Но он бы стал, или станет… он бы, например, с удовольствием придушил Настю – за то, что она бросила его. Он гадает, как дурак, почему она его бросила, но на самом деле она просто ушла к другому – побогаче. И ему это прекрасно известно. Но он хранит её трусики под подушкой и ждёт, когда она вернётся к нему. Создаёт себе иллюзию, в которую уже почти поверил, будто она бросила его из-за работы, и всё время ждёт её. А если она вернётся – он примет её с распростёртыми объятиями, хотя ему бы очень хотелось, чтобы она в один прекрасный день уделала всю квартиру со страху. Но он никогда не признается в этом даже самому себе. Потому что он – ничтожество, лох, фраер. А тот парень, изменявший в фильме своей жене, задушил её в финале… Гриша усмехнулся. Он будет ненавидеть её и будет ей улыбаться, и будет бояться, что она опять его бросит. А она неминуемо бросит, потому что… Гриша скривился – думать об этом было противно. В конце концов он не выдержит и убьёт её. И тогда он первый раз сможет расслабиться.

А его шеф? Всех от него тошнит, потому что он – старый зануда и мелкий тиран, и если ему не давать отпора, он запряжёт вас работать сутками напролёт. А Гриша не давал ему никакого отпора, да ещё вдолбил себе голову, что он испытывает к этому старому хрычу какую-то симпатию, перенеся всю свою неприязнь на звучание его имени и отчества. И теперь он радуется, как какая-то… шавка, что ему дали выходной. Виляет радостно хвостиком.

Первый выходной за полгода! А если бы ему не дали этот грёбаный долгожданный выходной, то он бы что-то сказал? Нет, он бы ничего не сказал, и заготовленная гневная речь так и не была бы произнесена. Это он тоже прекрасно знал, он выдумал её только для того, чтобы хоть как-то самоутвердиться – о, будь уверен, Гришаня, ты бы нашёл подходящий повод, чтобы её не произносить! Чтобы от неё отмазаться... Отречься. Борис Геннадьевич… И он бы продолжал ему улыбаться, даже если бы тот заставил его пахать все двадцать четыре часа в сутки. Он будет покорно улыбаться ему, даже если тот перестанет ему платить, будет улыбаться и работать молча, и выполнять все поручения, потому что шеф – это часть действительности, один из винтиков раз и навсегда заведённого порядка вещей, нарушить который – чревато… Он будет улыбаться и покоряться… В конце концов он не выдержит и убьёт Бориса Геннадьевича. И тогда он сможет наконец расслабиться во второй раз.

И он убьёт каждого, кто хоть раз в жизни досадил ему, кто был частью его действительности, потому что он ненавидит, ненавидит, ненавидит эту действительность… Он нервно сглотнул. Ненавидит. А, собственно, за что? Что ему, по большому счёту, сделали все эти люди? Они ведь только воспользовались его собственной слабостью, и более ничего, они просто сели верхом на ишака, которым он сам добровольно сделался, они просто были чуть смелее его, или чуть… хуже. Немного беспринципности, ни капли сочувствия, минимум совести, много эгоизма и так далее, но ничего особенного, никаких страшных грехов, за которые можно было бы приговорить к смерти – вот и весь портрет современного человека. Конечно, он неминуемо воспользуется вашей слабостью – это называется «житейским умом», «смекалкой» и прочими терминами, всегда казавшимися Грише отвратительными и пошлыми. Хотя, если подумать, что в них такого? Что делает современный человек, кроме того как просто живёт? Да ничего, в принципе, и вот за это Гриша его ненавидит – за то, что тот просто живёт, и за то, что сам Гриша не живёт, а мучается.

Да, он ненавидит их просто за то, что они есть и за то, что они есть такие, какие есть… И есть тысяча точек зрения на убийство – кто-то говорит, что убийца – слаб, и это правда, потому что он сам виноват, что его ставят в условия, благоприятные для развития в нём ненависти, потому что он позволяет действительности бить себя, как боксёрскую грушу… а кто-то говорит, что убийца силён, потому что всё-таки в какой-то момент решает освободиться от действительности. У Гриши от всего этого разболелась голова. Он остановился и схватил своего спутника за руку. К его удивлению, пальцы обхватили реальную плоть, а вовсе не прошли сквозь неё, как сквозь настоящий туман. Призрак обернулся и уставился на него белыми глазами, лишёнными зрачков.

Гриша, не отрываясь, смотрел в неподвижное лицо. Он ждал, что через миг оно оживёт, зашевелятся мёртвые губы и сообщат ему что-то важное – потому что если к вам явился призрак, то он обязательно должен сообщить вам что-то важное, необходимое, судьбоносное – словом, он должен донести до вас какое-то послание. Но существо молчало. И не двигалось. От него шёл тонкий, едва уловимый сладкий запах, похожий на запах лесного мёда. Наверное, это и был запах мёда… Гриша прищурился. Кукольное лицо кого-то ему напоминало. Большие широко расставленные глаза, тонкий правильный нос, высокий лоб – болванка была как две капли воды похожа на него самого. Он отшатнулся. Наконец проснулся долгожданный страх, и лоб его покрылся холодным потом. Как будто он подошёл к зеркалу, и вдруг глянуло на него из зеленоватого стекла совсем чужое лицо – вроде бы и его собственное, но лишённое всякой мимики – даже больше, чем просто мёртвое, потому что у мертвецов всё же сохраняется какое-то выражение на лицах… то, которое чаще всего бывало у них при жизни. Лицо призрака было лишено всякого выражения, что придавало ему несколько карикатурный вид. Да, вот она, мёртвая заготовка, недоделанная марионетка, его предшественник из прошлого, в которого ещё не вошла душа.

– Да и вошла ли она вообще?, – пробормотал Гриша, пристально разглядывая своего призрачного двойника.

– Вообще… – механическим голосом отозвалась кукла.

– Кто ты? – Гриша задал вопрос, заранее угадав ответ.

– Ты, – последовал покорный ответ

Гриша усилием воли загнал страх куда-то в глубину своего существа и, собравшись с духом, выпалил:

– Ты просто повторяешь мои слова! Ты – плод моего воображения. Исчезни, если так.

Кукла отрицательно покачала головой. Её лицо ожило, белая кожа потеплела, приобрела розоватый оттенок, появились ресницы на распахнутых веках, увлажнились и обрели зрачки глаза. Теперь она была совсем точь-в-точь как он, только тело оставалось по-прежнему телом марионетки, и жило только лицо. Но и этого преображения вполне хватило, чтобы страх вновь зашевелился где-то в глубине, молитвенно протягивая свои чёрные щупальца к парализованному абсурдностью происходящего разуму. Гриша отступил на пару шагов. Кукла приоткрыла сухие губы:

– «Я» – это правда ты, и у каждого человека есть такое «Я». Тебе кажется, будто Я читаю твои мысли, но на самом деле мои мысли – это лишь отражение твоих мыслей. Потому что Я – это ты. Человек всю свою жизнь создаёт это «Я», строит себя настоящего, который обитает в недоступном для смертных мире духов. Ты пришёл туда, где мир духов и мир людей соприкасаются тонкой гранью, и переступил эту грань ещё при жизни – тебе повезло, потому что лишь одному из миллиона выпадает шанс увидеть своё настоящее «Я» и осознать совершённые ошибки. Было решено дать тебе этот шанс.

Человек слаб и боязлив, и потому реальность становится для него клеткой – он сам воздвигает стены тюрьмы для своего духа, и никакая сила, кроме него, в этом не повинна. Однако стражи двух путей говорят человеку: Выход есть. Тебе решать, что за путь ты изберёшь, но не выбирай ничего, что находится «между», потому что истинно есть только Чёрное и Белое, Левое и Правое, Северное и Южное, и между ними – смерть духа. Не у всех «Я» похоже на недоделанную куклу. Когда человеку даётся жизнь, ему даётся шанс подняться на более высокую ступень духа, чем на которой он был рождён, но есть также и опасность обратного – стоя на месте, человек может двигаться только назад. Потому что движение вверх – это движение по грани горы, если же ты останавливаешься, то тяжесть твоей души тянет тебя вниз, и ты скатываешься в преисподнюю. Ты разрушаешься, превращая своё «Я» в бесплотного и немого голема, в грубую заготовку человека, которую Создатель слепил из глины и ещё не успел вдохнуть в неё искру Духа.

Страх – это самое сильное орудие Дьявола, ибо страх парализует волю к действию и волю к пути. Ты всегда боялся, и оттого стоял на месте или бежал прочь – а бежать по горе можно только вниз, наверх же можно только идти, а местами и вовсе карабкаться, цепляясь за уступы. Но тот, кто боится, отступится перед ледяными вершинами и бездонными ущельями, которыми изобилует жизнь, посылающая ему всё новые испытания. И он лишится даже того, чем обладал изначально… Преодолевай страх, друг мой, и тебе будет предоставлен выбор…

Говоря, призрак постепенно растворялся в воздухе, расползаясь во все стороны тонкими туманными волокнами, и голос его становился всё слабее, пока не слился с шумом отдалённого шторма – с хором голосов, распевающих псалмы на неизвестном языке… Дольше всего держался в зеленоватом эфире рот, договаривающий последние фразы, но вскоре и он рассеялся бесследно.

***

Когда он с трудом разлепил глаза, уже темнело, но косые лучи солнца всё ещё освещали окружающее пространство неверным красноватым светом. Гриша провёл ладонью по лицу – никаких следов падения на нём не было. Но голова просто раскалывалась – казалось, что его стукнули по макушке дубинкой, обёрнутой во что-то мягкое. И ещё была тошнота, как от сотрясения мозга. Он рассеянно посмотрел на землю. Среди мха во множестве пробивались какие-то низкорослые кустики с удлинёнными листочками тёмно зелёного цвета. Гриша сорвал один из них и поднёс к глазам. В нос ударил приторный запах. «Болиголов», догадался Гриша, «вот оно что». Он встал и, держась за ствол дерева, обошёл его кругом. Всё вокруг заросло кустиками болиголова, в паре метров от дерева мха вообще не было – одни длинные тёмно зелёные листочки, источавшие сладковатый запах.

Гриша сплюнул. «Вот дурак, надо было сначала посмотреть, прежде чем усаживаться отдыхать в зарослях болотного багульника. Между прочим, если рядом болото, то следовало догадаться, что и он тут тоже есть, а ты всё: “карликовая берёза, карликовая берёза”… Мудак». Гриша в раздражении отбросил сорванный кустик. Хорошо хоть, что очнулся, а то бы так и остался тут грезить, пока б не сдох. Грезить… Он вспомнил застывшие в зелёном воздухе губы призрака, бросавшие ему обвинения. И ещё то, что у призрака не было половых органов… И ещё… Потрясши головой, чтобы прогнать остатки дурмана, он зашагал к платформе, от которой так и не ушёл далеко.

Платформа была сера и безлюдна. Вскарабкавшись на неё, Гриша уселся на край и свесил ноги. Дышалось гораздо легче – он даже удивился тому, насколько легче. Несколько глубоких вдохов окончательно освободили голову от болотного морока. В свете заходящего солнца окружающий пейзаж казался ещё более привлекательным – кроны деревьев были окружены тусклым красным сиянием, похожим на корону. Корону сумрачного леса. Хотелось остаться тут подольше. Он запрокинул голову и посмотрел на небо. На чистом синем полотне виднелся бледный серп месяца. Гриша очень любил, когда солнце и луна были видны на небе одновременно. Немного похолодало, дул слабый ветерок. С невидимого болота тянуло сыростью и осенью. Гриша взъерошил волосы и сунул руки в карманы джинсов, чтобы согреться. Наверное, так он чем-то напоминает нахохлившегося воробья. Правда, Настя всегда говорила ему, что он похож на ящерицу, и даже в минуты нежности называла его «рептилией». Грише это не нравилось, он не находил в себе никакого сходства с хладнокровными, тем более, что он вообще немного побаивался ящериц, змей и прочих гадов. Но он молчал и смущённо улыбался. Если его ещё кто-нибудь обзовёт каким-нибудь обидным прозвищем, он вряд ли теперь улыбнётся… всё же, наверное, Андрея кто-нибудь когда-нибудь называл «Комком», быть того не может, чтобы не называл… Пожалуй, Андрей сделал с эти кем-нибудь что-нибудь… Да, наверняка сделал – ты видел его руки? А? Гриша недобро усмехнулся, вспомнив разбитые костяшки кулаков Андрея.

Скоро к платформе с шумом подъехала полупустая электричка. Похоже, что все дачники уже успели уехать в город, остались только самые преданные жрецы лопат и грабель. Грише отчего-то стало радостно – нет, не от прогулки… прогулка ему, наверное, так и не удалась… да, он такой человек, если ему выпадает какой-нибудь шанс, он никогда не умеет его использовать и всегда попадает в неприятное положение. Такой уж он человек. Хороший человек, в сущности. Он прошёл в тёплый вагон, уселся у окна, бросил последний взгляд на неизвестную станцию, и задремал. Завтра у него тяжёлый день.



Вернуться к обычной версии статьи