сегодня: 23/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 22/03/2006

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Выход есть

Анаит Григорян (22/03/06)

Жучок вовсе не прилип к стеклу – он держался за него шестью своими цепкими лапками. Путешествовал не внутри, а снаружи поезда. Нонконформист. Очень маленький, но размер в данном случае не имеет значения. Его невероятно длинные усики развевались на ветру. Несколько раз он приподнимал красные в чёрную крапинку крылышки, пытаясь взлететь, но скорость поезда не позволяла, и маленький герой продолжал отчаянно цепляться за оконное стекло – неясно, правда, за что именно он там цеплялся. Стекло было изрядно заляпано, возможно, ему хватало и тех шероховатостей, что оставили за многие месяцы на стекле дожди. Грязные дожди. Несколько лет назад они были коричневыми, и все без умолку твердили о плохой экологической ситуации, а теперь идут чёрные. Зато теперь все молчат – поняли, что уже ничего не исправить, и опустили руки. Остановились. Когда идёт дождь, кажется, что с неба потоками изливается на город нефть. Струи такие же маслянистые и блестящие, и ещё они плохо пахнут. А ещё они похожи на длинных тонких змей, свешивающих свои извивающиеся хвосты с затянутого тучами неба. И непонятно уже, просто ли это тучи или клубы дыма, скопившиеся под небосводом. Древние полагали небо твёрдым…

Прижавшись лбом к стеклу с другой стороны, Гриша от нечего делать считал станции, преодолённые жучком. Тот был такой маленький, что не слишком зоркие Гришины глаза периодически теряли его из виду – тогда жучок превращался на миг в расплывчатое пятно, терявшееся среди множества других пятен на стекле. Пару раз Гриша думал, что жучок свалился, но тот вновь попадал в его поле зрения. Поезд пролетел уже остановок двадцать, а жучок всё не падал. Держался за стекло всеми шестью лапками. Его невероятно длинные усики развевались на ветру.

«Когда улетит, сойду», лениво подумал Гриша. Ему по большому счёту было всё равно, где сойти – сегодня у него никаких дел не было. А это случалось очень редко, чтобы у него не было никаких дел, обычно он бывал завален работой по горло. Говорят, что теперь наибольшее количество самоубийств и смертей от перенапряжения приходится именно на представителей среднего класса. Ну, наверное, Гриша сумел чуть-чуть приподняться над этим «средним классом», но это, опять же, только благодаря своей непрерывной работе. И оттого что это случилось именно благодаря работе, а изначально он вовсе не был человеком обеспеченным, ему иногда становилось немного грустно. Чем больше он получал, тем больше зависел от этого, и боялся потерять, отчего «зарывался» в работу ещё глубже… Но тягостное чувство властвовало над ним недолго – во-первых, на него просто не оставалось времени, во-вторых – ему всё же нравилась его работа, и в-третьих, самое важное – он же добился всего сам, никто ему не помогал, никакие родители и никакие друзья. Всё сам. Последний довод, который по идее должен был наполнять его гордостью, по какой-то необъяснимой причине вселял уныние.

Гриша привычным движением приложил худую ладонь ко лбу – у него часто бывало чувство, что его организм медленно раскаляется изнутри. Казалось, все его ткани вдруг заполняются жаром, и отчего-то страшно горели щёки и уши. Когда он в такие моменты осматривал своё отражение в зеркале, опасаясь, что стал красным, как рак, его удивляла мертвенная бледность, плотной паутиной опутавшая лицо. У него часто держалась высокая температура, но врач заявил, что никаких воспалительных процессов у него нет, что это всё от переутомления. «Все болезни у вас в голове», вот что сказал врач, посоветовав ему немного отдохнуть.

Так что сегодня он решил плюнуть на работу и немного развеяться. Ещё со вчерашнего вечера он планировал гневную речь, которую собирался выдать шефу. Намеревался высказать ему всё, что он думает о сидении за компьютером по двенадцать часов в сутки без выходных. Да, и ещё без обеда. Но посередь ночи нежданно-негаданно позвонил шеф и отпустил его. Да, так он и сказал: «Можешь завтра отдохнуть, Гришаня, ты что-то последнее время неважно выглядишь». Секунду назад собиравшийся скандалить, отстаивая свои права, Гриша как-то скомкано пробормотал слова благодарности и быстренько повесил трубку – вдруг шеф передумает. Он такой, Борис Геннадьевич… Почему-то Грише страшно не нравилось имя шефа, особенно в сочетании с отчеством. Против остального он ничего не имел, даже испытывал к шефу некоторую привязанность, чего остальные работники КБ совершенно не желали понимать. По большому счёту они были правы: из-за этой своей привязанности и природной покладистости характера Григорий и сидел без выходных по двенадцать часов в сутки за компьютером, питаясь лапшой быстрого приготовления. Один из сослуживцев даже пошутил как-то, что Гриша сам уже похож на лапшу – такой же худой и бледный. Гриша обиделся и засветил обидчику по физиономии нетренированным костлявым кулаком. Обидчик пострадал не сильно, но зато очень сильно удивился, и после этого от Гриши все отстали.

И вот, наконец, шеф доказал, что он вовсе не такая закоренелая сволочь, коей считают его подчинённые – дал Грише выходной. Незапланированный и никак не предусмотренный выходной, между прочим. «Ну что, съели?», удовлетворённо подумал после этого звонка Гриша и заснул блаженным сном младенца. То, что это был первый выходной за полгода, его особенно не взволновало. Скорее всего потому, что ему очень хотелось спать, и некогда было думать о подобных мелочах.

Утром он намеревался погулять по какому-нибудь парку – может, даже познакомиться там с какой-нибудь привлекательной особой женского пола – в чисто мужской компании на его работе подобное было исключено, и та же самая работа мешала ему познакомиться с девушкой где-нибудь на стороне – съедала всё его время. Он, собственно, и отправился было в парк, но этому помешало довольно заурядное происшествие, поменявшее, однако, все его планы и сделавшее его невольным попутчиком неизвестного насекомого.. Случилось это из-за излишней Гришиной впечатлительности.

Выходя из дома, он стал свидетелем падения на асфальт привлекательной особы женского пола – да что там говорить, весьма привлекательной! Длинноногая блондинистая особа в умопомрачительно короткой мини-юбке растянулась перед самым Гришиным носом. Память почему-то запечатлела её руку, неестественно подвернувшуюся и с хрустом ударившуюся об землю, а ещё ярко красный накладной ноготь, застрявший в трещине асфальта. Содержимое её сумочки разлетелось в радиусе пары метров. Девица попыталась подняться, но, видимо, с её рукой приключилось что-то серьёзное – охнув, она снова осела на асфальт. Если бы не её сдавленные стоны, картина бы выглядела довольно комично – стояла она на четвереньках в довольно неприличной позе. Стараясь не придавать особенно значения этой самой позе, хотя глаза невольно цеплялись за оттопыренный молодой женский зад, затянутый в тонкую материю, Гриша спешно бросился на помощь – поднял несчастную на ноги и принялся собирать её вещички. Она снисходительно наблюдала за его действиями из-под слегка приспущенных крашеных ресниц. Он не запомнил её глаз, только ресницы – длинные, тёмные, очень ненастоящие.

Собирая помады, пудреницы, тушь и прочий девчачий хлам и удивляясь его обилию, Гриша думал о мини-юбке его обладательницы. И ещё о трусиках – когда он её поднимал и отряхивал от пыли, он успел краем глаза заметить эту симпатичную деталь туалета. Трусики у неё были розовые и кружевные. Говорят, что розовый – это пошло. Да, возможно, но слово «пошло» не касается никоим образом женских трусиков. Им любой цвет подходит. Первая Гришина девушка носила трусики ядовито зелёного цвета. Выглядели они кошмарно, но Гриша выпросил себе парочку в подарок. Потом он променял девушку на работу – вернее, когда она выдвинула ему ультиматум: «работа или я?!», он промычал что-то неопределённое и развёл растерянно руками. Его второй половиной это было истолковано в пользу работы. Наскоро собрав свои шмотки, она направилась к двери.

Тогда Гриша, молитвенно сложив руки, попросил оставить ему ту самую пару трусиков. Настя нервно улыбнулась и перешагнула порог. Трусики, однако же, оставила – с тех пор Гриша хранил их у себя под подушкой. Он уже пять лет периодически воображал себе сцену, как Настя возвращается, а он бежит в спальню, вытаскивает её трусики из-под подушки и показывает ей, и ещё говорит проникновенным голосом: «видишь, я… вот… сохранил». По сценарию блудная девушка должна была броситься ему на шею, проливая слёзы раскаяния. Обычно Грише такие мысли приходили на ум перед сном – он вообще любил вечерами немного помечтать. В том числе и о возвращении Насти – несмотря ни на что, он продолжал её любить. Проснувшись, правда, с жестокой язвительностью насмехался над своими чувствами, иногда даже ругал себя вслух за завтраком, но это было скорее данью уважения своему мужскому началу, которому негоже кукситься из-за какой-то юбки, пусть хоть двести раз распрекрасной. Но на самом деле он продолжал её ждать даже в такие моменты. Только Настя не пришла.

Привлекательная особа нервно поскребла носком по тротуару, и он поспешил вернуть ей её косметические сокровища. Небрежно ссыпав их в сумочку, блондинка уверенным шагом направилась дальше, даже не взглянув на своего спасителя. Постояв с полсекунды, Гриша двинулся за ней. Нагнав её через несколько шагов, он провёл ладонью по голове (почему-то людям кажется, что подобным жестом они поправляют причёску), скромно кашлянул и неожиданно для себя выпалил:

– А можно с вами познакомиться?

Не обернувшись, девица ускорила шаг и отрезала металлическим тоном:

– Пошёл на хуй.

Оторопевший Григорий ещё долго смотрел ей вслед, застыв посередь мостовой с открытым ртом. Обиды не было – было скорее какое-то растерянное недоумение – за что она его так? Вроде бы он ничего особенного не сказал, тем более, он же не урод какой-нибудь… Приложив ощутимое моральное усилие, Гриша закрыл рот и криво улыбнулся. Он легко прощал – особенно женщин. Он вообще любил их, а они его – нет. Это странный парадокс – не иначе, что его выдумал сам Сатана в надежде насолить Создателю – мужчин, которые любят женщин, женщины всячески обижают. Обычно, правда, под определением «любить женщин» следует понимать «любить трахать женщин», но Гриша как раз именно любил женщин, то есть он тупо и совершенно наперекор современности мечтал о большой и чистой любви, о цветах, плюшевых мишках, о разговорах при луне и прочей ерунде.

Как-то в метро он увидел на стене надпись, размашисто намалёванную синим маркером:

Я тебе отдалась при луне,
А ты взял мои белые груди,
И связал их узлом на спине –
Вот и верь после этого людям.

Гриша перечитал надпись несколько раз, страшно обиделся на её автора и через неделю купил машину. Opel Vectra. Не слишком дорогая – такой не будешь особенно выпендриваться перед коллегами, но Гриша не ставил себе цели выпендриться, тем более, сослуживцы и так были «ниже его по званию» (он был заместителем директора) – он просто не хотел больше ездить в метро и даже ходить пешком – чтобы больше не видеть настенного народного творчества. Он так сильно этого не хотел, что плюнул на евроремонт и купил машину – в конце концов, дома он только спал, к тому же на ремонт нужно время, которого у него не было. В довершение всего после ремонта пришлось бы выносить тонны мусора, а подобной «работы» Гриша вообще на дух не переносил. В общем, машина во всех отношениях оказывалась лучше ремонта. Глядя вслед невежливой красавице, Гриша пожалел, что сегодня решил погулять, а не прокатиться на этой машине. Но, решив не предаваться унынию и не тратить драгоценный выходной на бессмысленные обиды, он резко развернулся на каблуках и зашагал в направлении Н* вокзала.

Гриша был среднего роста, но из-за своей худобы казался чуть выше, чем на самом деле. Хотя это только окружающие считали его «худым», сам он полагал себя стройным, ну и вообще довольно красивым молодым человеком. Его внешность большинство людей действительно находило привлекательной, однако ничего незаурядного в ней не было – разве что большие серые глаза, всегда смотревшие грустно, даже когда он улыбался. Он считал, что это придаёт его облику налёт романтизма – собственно, с этой целью он ещё отпустил волосы, которые также мнил большим достоинством своей внешности. Волосы у него, правда, были хорошие и необычного серого цвета, «в тон» глазам. Из-за волос уличная шпана нередко дразнила его «педиком», а иногда и «крашеным»… впрочем, эта проблема с появлением машины самоликвидировалась, к тому же на этих-то Грише было глубоко наплевать. Борис Геннадьевич закрывал глаза на гришину причёску благодаря его исключительной работоспособности – «нет в мире совершенства», частенько говаривал он, наблюдая, как аккуратные Гришины пальцы носятся по клавиатуре, иногда отрываясь, чтобы убрать с лица непослушную прядь – он любил наблюдать за работой своих подчинённых, его шеф. В общем, на «мачо» Гриша походил мало, но не всем же девушкам, в конце концов, нравятся небритые монстры с огромными бицепсами и выдающейся на километр нижней челюстью – есть и те, которые предпочитают «домашних мальчиков» с обезображенными интеллектом лицами. Так что Григорий по этому поводу нос не вешал и в отчаяние не впадал, пытаясь безуспешно создать себе имидж «крутого парня», а одевался в пушистые свитера и брился чисто.

Однако несмотря на все старания Гриши слабый пол внимания ему почти не уделял. Настя во время скандалов обзывала его «девчонкой» и требовала отрезать «крысиный хвостик». Под «крысиным хвостиком» она, само собой, подразумевала его волосы – Гриша обижался страшно, пытался защититься, но быстро впадал в истерику и тем самым окончательно подрывал свой семейный авторитет. Когда Настя ушла, через некоторое время сквозь тоску у него начало прорываться чувство облегчения – всё же теперь его никто почём зря не обижал. К тому же, несмотря на свой излишне мягкий характер, Гриша не считал себя человеком, обделённым волей – во-первых, он второй после шефа человек в КБ – а это что-нибудь да значит, особенно если учесть, что ему ещё нет и тридцати. Во-вторых, он много зарабатывает, и у него машина и четырёхкомнатная квартира… И вообще… Пытаясь успокоить себя таким образом, Гриша никогда не приходил к утешительным выводам. Работу он свою любил и пошёл в конструкторы вовсе не в погоне за деньгами. Ему это просто нравилось, и всё. Что касается квартиры, машины и так далее – он как-то не замечал совершенствования своей личности в связи с покупкой очередной дорогой вещи, и, опять же, тосковал, что только благодаря работе имеет какие-то возможности. Ну вот потеряет он завтра работу – и что? Вместе с ней он потеряет и все эти никчёмные безделушки.

Да, чёрт возьми, он и вещами-то не успевал воспользоваться – они пылились в забвении, пока он исступлённо колотил по клавишам в своей конторе. Проведя пальцем по стеклу, он тяжело вздохнул. Вещи никак не меняли его – он же человек, а не магазин… Магазин – тот да, становится лучше от обилия товара. Товары в помещении магазина улучшают это помещение. Почему-то те же самые товары, перенесённые из магазина в квартиру, теряют свои чудодейственные свойства. Если ими не пользуются, конечно, а Гриша не пользовался. Вот Настя, например – она вечерами напролёт крутилась у плиты, забивала стиральную машину своими бесчисленными шмотками, без конца смотрела видик, щёлкала пультами управления от всевозможных приборов… Эти вещи жили, а теперь, отданные на попечение их истинного хозяина, они были мертвы. Единственное, что делал Гриша, это еженедельно вытирал с них пыль – беспорядок он не выносил.

Жучок на стекле сделал очередную попытку расправить крылышки, не удержался и, взмахнув на прощание усиками, сорвался. Гриша выпрямился на жёстком сиденье – пора сходить. Знать бы ещё, что за станция… Минуты через три электричка, глухо ухнув, остановилась. Гриша выглянул в окно. Платформы видно не было.

– Извините, пожалуйста, – вежливо обратился он к сидящей напротив женщине, – а сходить-то как? Где станция?

Женщина неопределённо хмыкнула. Она была толстая, неопрятная, над верхней губой у неё росли рыжие жёсткие волосы. Гриша подумал, что, наверное, не хочет, чтобы она открыла рот и ответила, потому что изо рта у неё, должно быть, дурно пахнет, но всё же повторил вопрос. В ответ она недовольно пробурчала:

– Что, не знаешь, что из первых трёх вагонов? Слушать надо… Размечтался, мечтатель хуев. Мечтатели…

Изо рта у неё не пахло, но ответила она с такой неприязненной гримасой, вложив столько презрения в слово «мечтатели» и в таких выражениях, что Грише стало немного не по себе. Он вообще очень не любил, когда женщины ругались матом, а тем более на нём разговаривали. Электричка тем временем захлопнула двери и медленно поползла дальше. Немного запоздалая, но оттого не менее жгучая обида как из ведра кипятком окатила молодого человека – как раскалённая спица, она вонзилась ему в затылок и зажгла всё внутри – и он ощутил, как мертвенная бледность разливается по его лицу – как её неестественное пятно расползается от острого кончика носа на впалые щеки, а потом на виски, как невидимый паук опутывает его кожу тонкими влажными нитями – и он почувствовал, как по его лицу бегают его маленькие мохнатые лапки. Как будто весь мир вознамерился испортить ему день, которого он так долго ждал! Ну что он такого сделал этой блондинистой сучке и этой тётке напротив?! А?! Эта тётка – та же самая блондинистая сучка, только… из будущего, и его угораздило встретить её дважды в течение одного утра. Повезло, ничего не скажешь… Он попытался что-то ответить, но слова застряли комом в горле. Тётка смотрела на него нагло и презрительно – ждала скандала. Жаждала скандала. Злобный мешок сала.

Гриша резко отвернулся и ударил в сердцах кулаком по стеклу – вместо того, чтобы разбиться, оно с неожиданной лёгкостью вывалилось наружу – он слышал его звон где-то вдалеке. Кажется, оно чиркнуло по блестящему боку электрички и разбилось где-то на рельсах, рассыпавшись по земле тысячей сверкающих брызг, похожих на маленькие игрушечные кубики… закалённое стекло… Глаза тётки округлились, она отшатнулась – видимо, ожидала, что следующий удар придётся ей между глаз. Вот так удача – тут можно не ограничиваться скандалом, можно и до суда дело довести… Не дожидаясь, пока она завопит, Гриша судорожно ухватился за края оконного проёма, подтянулся и с силой выбросил тело из вагона. Он прокатился пару метров по железнодорожной насыпи и уткнулся лицом в жухлую траву, пахнущую креозотом. За время этого недолгого полёта он успел представить, как распахивается рот тётки, обнажая два неполных ряда кривых жёлтых зубов, и оттуда вместе с вонью исторгается вопль… Вопль страха – она ведь испугалась, конечно, несомненно, неизбежно испугалась, что он увлечёт её за собой. И вместе с её отравленным воздухом вырывается на свободу её отравленный страх… Старая сука, нелепый тупой вонючий кусок прогорклого жира… Это не важно, пахло от неё на самом деле или нет – на самом деле от неё просто воняло. Её испуганной жизнью – вы знаете, чем пахнет испуганная жизнь?

Он долго лежал, приходя в себя – в ушах стоял шум удаляющейся электрички. Она ещё не набрала скорость, так что падение его оказалось не слишком болезненным – вроде бы отделался только лёгкими ушибами и несколькими ссадинами. Но вставать всё равно боялся – боялся, что, проведя ладонью по лицу, заметит на ней буроватые полоски крови, боялся, что вдруг ощутит резкую боль в ноге или в руке и согнётся со стоном, неспособный идти дальше. Боялся, что больше никогда не будет тем Гришей, которого знал он сам и которого более или менее знали окружающие. Он прижался к земле плотнее, зарывшись головой в траву. Сердце билось так, как будто вознамерилось выпрыгнуть из тесной клетки рёбер, на лбу выступила испарина. Боялся, что какой-нибудь внутренний орган порвался и из него в полость тела медленно сочится кровь…

Иногда в детстве его вдруг охватывал ничем необоснованный и ничем не спровоцированный ужас – просто страх чего-то, что может случиться с ним в ближайшее время. Тогда он метался, не знал, что ему делать, и в конце концов забивался в угол большого дивана, стоявшего на кухне, поджимал колени к подбородку и замирал так в позе эмбриона, почти не дыша, а страх медленно, как огромный невидимый питон, сжимал свои жадные кольца вокруг его грудной клетки. И тогда он ощущал себя маленьким, размером примерно с оловянного солдатика из любимой сказки… Он и теперь, как в те времена, чувствовал себя безумно одиноким и безумно маленьким – маленьким игрушечным человечком, брошенным на необитаемом острове под названием «выход из первых трёх вагонов». Отвратительное название для острова – да, только совершенно необитаемый остров может так называться. От страха стало солоно во рту. Или это кровь?

Пролежав так минут десять, Гриша осторожно поднялся на ноги и оглядел себя. Джинсы были порваны в трёх местах – к счастью, эти места приходились на колени и ниже, потому что было бы совсем гадко порвать их на заднице… Гриша улыбнулся, вспомнив, как поехал давным-давно в Финляндию и пошёл там в аквапарк. В аквапарке его заинтересовал один из аттракционов – огромная зелёного цвета труба, в которую можно было влезть и прокатиться… она была установлена почти отвесно, так что скорость в ней развивалась приличная. Пожалуй, это был самый экстремальный аттракцион в том парке – по крайней мере, народу он нравился – они залезали в трубу, а потом оттуда с минуту неслись их восторженные захлёбывающиеся хлорированной водой вопли. Гриша присоединился к желающим, но когда подошла его очередь, вперёд протиснулся невообразимо толстый мужик в ярко красных плавках. Гриша предпочёл не скандалить и отступил без боя.

Мужик запихнул грузное тело в трубу и унёсся вниз – вскоре с громким «бултых» он очутился в бассейне. Что-то с этим мужиком в трубе произошло нехорошее – лицо у него было несколько растерянное. Как будто бы там, в трубе, ему сделали неприличное предложение. Когда мужик вылез из бассейна, Гриша понял причину сей растерянности: ярко красные плавки порвались на самом… в общем, сзади. Хмуро сплюнув в бассейн, мужик направился к выходу, провожаемый зачарованными взглядами народа. Когда он скрылся, аквапарк взорвался хохотом – Гриша тоже согнулся в припадке истерического смеха. Потом он встретил того же мужика в кафе – тот был облачён в дорогой костюм и всем своим видом выказывал презрение не только к аквапаркам, но и ко всяким прочим плебейским развлечениям.

Как-то тогда они разговорились – мужик оказался веб-дизайнером и вообще человеком довольно приличным, несмотря на свой грозный начальственный вид и некоторую хамоватость. Из-за происшествия в трубе он сильно переживал. Гриша из сочувствия рассказал, как в детстве он залез на крышу деревенского сортира, и хлипкое сооружение рухнуло тогда вместе с ним на землю.

– И ты прямо в дерьмо ахнулся?, – оживился мужик.

– Ну, нет, вообще-то на землю, – смутился Гриша.

После этого мужик потерял к нему интерес. «Вот и верь после этого людям». Ещё была пара порезов на ладонях и царапина на носу – ничего такого, о чём бы стоило волноваться. Он осторожно покачал головой – вдруг сотрясение? Сотрясение у Гриши было всего один раз в жизни, и заработал он его довольно странным образом – от какой-то там большой детской радости (кажется, ему купили конструктор) он, влетев в комнату, подпрыгнул к потолку. Потом был глухой удар, и он без чувств рухнул на пол. Как так вышло, он до сих пор не сообразил, но факт остаётся фактом – потом его неделю тошнило и страшно кружилась голова. И после этого в моменты волнения его лицо заливалось бледностью – близкие говорили, что когда он в тот раз упал, он был белый, как полотно, и они испугались, что он умрёт. Иногда Грише казалось, что он и вправду тогда умер.

(Окончание следует)

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я