Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Поэзия

Стихотворения

Васыль Стус (06/12/05)

Перевод Александра Закуренко
(Из книг «Час творчостi/DICHTENSZEIT»; «Палiмсести»)

***

И до жнив не дожил, зелень-жита не жал. Даже не долюбил. И не жил. И не жаль.

***

Здесь, с края зелёного моря, где дым клочковатый ложится, горят тамбережные гоны и день малахитовый – в хруст! – мир зреет округлым виденьем, мечтой, зачарован, столбится, отваги я жду, самобегства, и, как самоказни, дождусь. Усталость. Спокойствие. Вечность. Сменить их уже невозможно на огнище вервей чернильных, на ночи прокуренной вкус. Вельможное безголовье! Моя безнадежность – вельможна. Я вами отобран навечно. Я – ваш. И навеки. Клянусь. Ещё соблазнительно жито – и пена, и бронза, и зелень. Крепись – ибо час. Золотится полями планеты раздол. Триюдь, неумеха, утеха, моё вековое тризелье, тебя не допить мне. Прощай же, моя сиротливая боль.

***

Лета проходят одиноко. Не знаю, точно ли живу. Сестрой родною раньше срока свою супругу назову. И будет сын мне, словно ангел, и будет мой отец – что бог, ведь все несчастия – на благо – кропят нам слёзы, что горох. Миры обкраденные, тая, струятся в ручейках весны, мы – их, они – о нас не знают в равновесомьи немоты. Но ты тори свою дорогу, ведь сердце – вечности мотор – где не приткнёшься – слава Богу, нас отпевает вещий хор, и неба, и земли струенье. Одна лишь Пресвятая Мать, как ожиданья обретенье, кресту поклоны бьёт опять.

Из цикла «Трены Н.Г. Чернышевского»

II Пустеют недра: по углам земным, По диким гнёздам, тайникам и норам Распотрошён твой суходол родимый. Уста немых вовеки безымянны, Закрыты мглою очи, застудились Сердца, узоры жизни затерялись На ссохшихся ладонях. Это всё – Души твоей полуживой останки. О, боли, боли, боли, – боль моя! Куда сокрыться, чтобы только не Трудить разъятых ран, не раздирать Безумным криком сердца своего. Стою, как столб, на вечной мерзлоте, Где в сто медвежьих троп – полны распадки Постылой мглы – и на морозе меркнут Скупые слёзы. Край родимый мой! Ты – в пятнах крови! Займище из пекла! Куда ни брось тревожным оком: сквозь Окоченевшую кору, сквозь край Родимый – отовсюду рвётся: «Я здесь (на голос Йорика), я здесь!» III Четыре ветра – полощут душу в кувшине синем – стеблина яра в воронке гнева – свет-завирюха чернит безумье шатай-воды хвост помела – прильнул к колчану и небокрай вороноконный прихорошился – дурман сирени – во тьму и крики, слова и кровь. Новогородцы, новогородцы! Загородило дорогу плетью в кувшине синем – стеблина яра как белый бисер – холодный пот. О белый свет сточёртоглавый опричь опричнин – куда податься? Расхристан гривою вороною путь небокрая к рыдай-реке.

***

Ты где-то здесь – на призабытых склонах мелеющего прошлого. Блукаешь пустыней моего молодосчастья, суровой скорби мертвенная тень. Так часто Бог нам встречи посылает в сей келии. Так часто я тебя зову сквозь сон, чтоб душу натрудить вовек несбытным молодым грехом... К стене меня припёрли (здесь четыре угла, и пятого – никак не отыскать). Во всякий день на исповедь встаю, но даже епитимьи не наложат. Всё образ твой сквозь граты проступает, скорбь возвращая. Сёстры-близнецы (твои ночные лики) в сотню глаз глядят в меня, немые, словно ищут и не найдут никак былой души. Ты есть во мне. И так пребудешь вечно, свет опаляющей свечи! В беде наполовину мёртвый, лишь в тебе уверенность, что жив ещё – черпаю, что жил и буду жить, чтоб наизусть запомнить пиршество утрат, несчастье счастья, как сгинувшую молодость свою, моя загубленная часть! В тебе разлуку я признал, но срок её нам доля не простила. Для тебя остановил я время. Каждый день к истокам припадаю. Слишком тяжко ступать необратимою дорогой, лишившейся начала и конца. Надуманно живу, не соберусь натешиться свободой и ночным беспамятством. Как будто столб огня меня ты из себя зовёшь, и манишь утерянным, забытым, дальним, карим и золотым. Куда меня зовёшь, пчела-смуглянка? Дай же мне пребыть в сём времени страдающем. Позволь остаться с этим горем глаз-на-глаз и – или сгинуть, или победить. Напрасно. Ты опять приходишь в сон, распахиваешь царственно все двери – и золотые карие зрачки смуглея – кружат вкруг меня. Теснят в свой плен и в молодость уносят, хоть головою – в пропасть...

***

Уже тогда, когда на дне древесном ты жадно пил из прикарпатской туги, в последний раз из леса причащаясь правековой чужбины – застеклённой, чтоб вглубь не пропустить – уже тогда, когда коснувшись кручи торопливой, цепляясь онемевшими руками за ветви скользкие – уже тогда шаги сбивались в хаосе кореньев и дрожь колючая пронзала икры, и сердце медлило. Уже тогда, как вечер виденья одиночества лелеял среди видений фееричных бестий (убрала тьма тягучие огни и в жёлтых колбах памяти сокрыла) беда в твой след за следом вслед ступала, и впереди маячила молва. Когда разъятый ликами воров, шлюх, пьяниц, блудников – всех земляков с дрожащими и мокрыми губами, грешащий без греха, забытый город потел и трясся не в пример трясине, под перешёпт бродячих трепачей, желавших угодить и всем и вся – каким дохнуло холодом мне в душу! здесь, в чужедальней вотчине, в краю, где раньше всё звучало сердцем сердца, а слёзы крови – горизонт рядили! Уже тогда, когда родные с детства, простые, грешные, честнее правды лица вдруг двинулись, заголосили разом над головой твоей, уже тогда, над головой твоей, уже тогда, когда в дремоте дорогих околиц ты чуял неподвижность, а вода в твердеющих артериях бежала, и на тебя табун катил (смотрите – вот он! кричала поражённая толпа и пальцы жёлтые в твой бок тянула), писало будущее наугад своё пропавшее «сейчас». Уже тогда, когда последние выстраивались святки (свят-вечер был, и коляда, и гомон многоголосой детской коляды) – ты всё предвидел. И когда по Львову неузнанным спешил судьбе приблизить (ах! вот он! вот он! вот он! – ближе встречи – миг расставанья), уже тогда, когда, заждавшись сладких обещаний, тебя выглядывали сонмы лиц из клиник, а векопамятный напев плотиной вставал торжественно на голоса трамваев и пешеходов, я прозрел: всё это – одно неизреченное прощанье с Отчизною, землёю, жизнью всей.

***

Ты тут. Ты тут. Прозрачней, чем свеча. Так тонко, так пронзительно мерцаешь, Оборванною щедростью пронзаешь, Рыданьем из-за хрупкого плеча. Ты тут. Ты тут. Как в долгожданном сне, Платок, касаясь пальцами, тревожишь, И взглядом, и движением – пригожей И пылкой гостьей входишь в мир ко мне! И вмиг – река! Стремительно, как бы Из глубины правековой разлуки, Поток ревёт, ломая волнам руки, Вдоль берегов, встающих на дыбы! Пусть память вспыхнет ливнём иль грозой! Пречистая, святошинского взора Не отводи! Не устремляйся в город Унылых улиц, площадей... Постой! Ты ж вырвался! Ты двинулся! То ль дождь, То ль горный сель. Медлительно движенье Материка, внезапный сдвиг и – дленье, И вечный страх, и рук немая дрожь. Идёшь – тоннелем долгим – дальше – в ил Ночной – порошу – снеговерть – метели. Набухли губы. Солью побелели. Прощай! Не возвращайся! Хлынул вниз Зелёный свет. Звезда благовествует О встречах неземных. В ночи дрожит И плачет яр. Сыночек мой, скажи, – Пусть без меня родная довекует. Прощай! Не возвращайся! Возвернись!

***

Зажмуренных двое очей, кривые весы рамен, гербарий ладоней – звон из ночи. А где же та звезда горит, которую зрит мой сын? Словно о нить, о восход – режься. Какие-то всплески, блеск – схватки рассвета. И вот поплыла-плыла вечность. Ведь сердце своё приручать, до памяти добежать, будто бы на свидание – будет.

***

Сегодня на рассвете мне звезда свой свет внесла в окно, и благодать такая лёгкая легла на душу смиренную, и наконец я понял: что та звезда – лишь сколок общей боли, пронзённый вечностью, как некогда огнём. Что именно она – пророчица пути, креста и доли. Материнства знак, до неба вознесённый (от Земли на меру справедливости) – прощает тебе мгновенья гнева и даёт блаженство веры – что в конце концов вселенной твой зов тускнеющий услышан и отмечен сочувствия желаньем затаённым: поскольку жить – не приручать границы, а приучаться быть самим собой исполненным. Лишь мать умеет жить и свет распространять вокруг как звёзды.

***

На Лысой горе догоранье ночного огня, осенние листья на Лысой горе догорают. А я позабыл, где гора та, и больше не знаю, узнает гора ли меня? Пора вечеренья и тонкогортанных разлук! Я больше не знаю, не знаю, не знаю, я жив или умер, а может, живьем умираю, но всё отгремело, угасло, замолкло вокруг. А ты, словно ласточка, над безголовьем летишь, над нашим, над общим, над горьким земным безголовьем. Прости, я случайно... прорвалась растерянность с кровью... Когда бы ты знала, о как до сих пор ты болишь... Как пахнут по-прежнему скорбью ладони твои и всё еще пахнут солёные горькие губы, и тень твоя, тень, словно ласточка, вьётся над срубом, и глухо, как влага в аортах, грохочут вокруг соловьи!

***

а Лета, вы за шеломами досель, прощаясь, молодость там вспыхнула внезапно, как сердцевина сердца и как цель, что неминуема и неохватна. Уже вы за шеломами есте, дубровы, что чужбиною покрылись, взгляну вперёд – вас на воздýсех те, что птиц, зловещие уносят крылья. Они – то ль под, то ль надо мной сверкнут – уже понять не хватит мне запала, как в полынью, я в прошлое нырну: бывай, любовь, что прежде мне сверкала, когда меня, с тех самых ранних лет взлёт вверх вознёс, круша мои коренья, утраты молвили, что ты поэт, пусть без благословенного горенья. Но молвили утраты: встань горой за веру, думы, тяготенье верных сердец, смеясь, кровавою слезой роскошествуй в беде. Но – откровенно. Уже вы за шеломами. Там мрак, и снег, и парк, и фонари качает. И Лесбия на цитре песнь играет, заглядывая в твой печальный зрак. И звонкий тополь выпростал из той души обкраденной. В степи – не страх ли? – среди пространств вертепы и миракли, и звонкогорлый горн молодой – по-над туманом, дымом, по-над тьмою, над звёздами, галактиками, над смертельною твоею срамотою уже лопочет счастья щедрый град. Оно похоже на лесных ключей пологое и волгкое реченье, звучащий край деревни храп коней, нагорное превлажное струенье – вот так струится полногорлый гик. Склонись к струе ручья, что ломит зубы, и в давности ищи себе погубы, вплетая муки счастья в давний миг.

***

b Как жаворонок полнит ясное линó в рань-рано! Нагорных звёзд попей прекрасное вино из жбана. Как сонь серебряную ворошат убийственные перепады! Как трепетать умеет вся душа! Её рулады! Заснувший лес, как мамонт из нетрей, вонзает бивни. Вокруг – озёр, и копей, и полей сребрятся гривни. Колдуют тучи, думы их опять яснят, разводят. На зеленя΄, сияя, благодать триперстно всходит. Сквозь бездны гор проломами небес она – всё выше. Благословен, кто в радости воскрес, благослови же меня чужбиной и землёй родной, планетой всею. Любовь моя, усмешка, призрак мой, ты всё милее. Как всходов синь, так руки утр, – хрупки, длинны, что струны, оглохших жил голодные лотки, и дум лагуны. И это – ведьмино – из жита – ором вдруг перепугалось. Всё возводилось на добре вокруг, добром и стлалось. Тут перелёты счастий и смертей, тут недолёты, зигзаги рук, плетение очей, Господни ноты. В ту прорву берегов уже пора, в ту смерть и счастье. Как роза, расцветай же, небокрай - пусть им воздастся!

***

c Уже весь мир – на кончике пера. Теперь сочитесь, смерти алкоголи в моей печали, радости, недоли, когда уже ни зла и ни добра не знаю – по ту грань существованья, по сю грань смерти. Душу мне сжигай, что за шеломами. Блаженный край приблизился – Господним насыланьем уменьшился на точку боли ты, за мной – в пути – вздымает пыль ветрами меж вечеров чернильными столбами последняя из жажд на пройденном пути. Душа моя, что сил, вгоняйся в от- и-по-ту-грань себя, где всё синее воля, пускай кипят кроваво алкоголи – так смерть выдохновенье познаёт.

***

d ...

***

Летят в меня сто плачей человечьих – тонкоголосых стрел – и ранят душу родители, супруга, сын, сестра. Любимые, как души обболел я вам горькою единою слезой по чёрным вашим бедам и по суткам разлуки бесконечной. Как по пням, я квёлою походкой волочусь, и каждый шаг мой криком аж кричит, воспоминанья сердце разрывают. А что мой грех? Лишь тот, что есть душа, и болями она болит вовек. Так слава Богу, если впереди есть отдых. Всё равно уже – какой. Но не ропщи, что ужин нищим был. Зато – тяжёл. Что коливо – тяжёл.


Вернуться к обычной версии статьи