сегодня: 22/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 16/11/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Из книги «Анекдоты и всматривания»

Александр Закуренко (16/11/05)

Начало

Продолжение

По следам Бертолуччи

(или как умирают старые конформисты)

Владимиру Рыженко

Соленые брызги не долетают сюда, площадка кафе покоится на террасе каменистой горы. Седеющая борода, шкиперская водолазка да серый ободок зрачка – если бы не крики чаек, он мог бы решить, что здесь: милая сердцу холмистая Европа, мягкая джазовая музыка, ласковый приглушенный «л», свистящий по-птичьи «t», (гул моря относится, скорее, к шумовым эффектам), сбегающие к морю сосны.

Понимаешь, умирать надо у моря, там, где родились твои предки, еще до того, как возник гул алфавита, гортанные команды капитана, вздернутая туша акулы и колесом – проблеск фиолетовой спины в бродящей пене: то ли бык, то ли дельфин. Dolce, Dolce – вкус клубничного мороженого, дальше, дальше – снимая пласт за пластом с натрудившейся памяти – если бы не серый ободок вокруг зрачка, ты бы решил, что он в отчаянье. Так играют английские трагедии – сдержанные жесты завершаются пулей в лоб и красавица-жена перебирает у камина посеревшие лепестки писем. Письма, естественно, от любовника, у ног, конечно же, мраморный дог.

Ты думаешь, почему у них всех такие серые лица, почему они кружат хоровод накануне убийства, и смеющиеся девичьи лица пахнут первым снегом, тем самым, на который так скоро упадет с окровавленным лицом, в бежевом жакете, трогательно запыхавшись, будто играла в жмурки с любимым, – жеребенок, полусогнувший утонченные ноги, – она, твоя несчастная любовь.

Капитан, я их всех ненавижу, и пока ты прощаешься с морем, я иду долгим коридором, и искаженные гулким эхом шаги вторят чертам лица. И это не тревожные причитания зачерпнувших крылом пену, это отзвуки больной совести: они проходят мимо, в серых плащах, с поясами, захлестывающими талии, как петли – шеи казненных.

Вчера они убивали (ты как раз придумывал свою бригантину, и паруса, наполненные зюйдом, несли тебя весело и упорно) – что ж, сочинитель, пей вино воспоминаний, раз яд мести не для твоих добрых рук! Вчера они стреляли в ее мелькающую среди дерев легкую фигуру и тяжело дышали, обтирая крепкие затылки мятыми платками, нависая над лучиком ее вытянувшейся фигуры, а сегодня они ходят среди нас и готовят мороженое, и крутят твои любимые песни, и ты, а не они, приходишь в последний раз к уже как бы и не своему – уже почуявшему чужой запах зверю-морю. Ласковый черный пес у твоих ног видит тебя в последний раз, он лижет песок, поскольку не дотягивается до твоих ладоней, он слегка рычит, стараясь предупредить тебя: тот, за стеклом будки – еще больший зверь, чем я да ты, да черный великан. Море рычит, но не от ненависти – от скуки, ему никогда не захочется лизать твои ладони, на которых вместо запаха мокрой пеньки будет бить в трепещущие ноздри запах крови.

Вчера они наушничали, пришептывали, стучали, зализывая ласковым язычком полоски дешевого клея на конвертах для доносов, вчера они пытали нас и смеялись над нашим упрямством: мы хотели жить гордо, потому что любили соль и крылья, влажную кору и запыхавшийся бег влюбленных, и мы отказывались променять нашу чистую нищету на их серый рай.

А сегодня в отблесках костра, под гулкими балками, белыми от боли, как простыни в сумасшедших домах, проходим мы, почти соприкасаясь с тенями казненных, и лишь ненависть красит наши черты. Ненависть и неверие в воздаяние. Мы идем, становясь слепыми, потому что легче ослепнуть, чем видеть, как вчерашний палач сегодня танцует с русоволосой русалкой, легче оглохнуть, чем слышать, как вчерашний лжец шепчет снова слова любви, примыкая к ушной раковине, шепчет почти что морю, учащенным дыханием вороша прядь.

Бог, капитан, милосерд. Но он живет дольше нас. Он успеет увидеть, как скорчатся их тела и почернеют от страха зрачки, когда на экране появятся иллирийские холмы и набухшие от влаги стволы сосен, а горбатые спины черных фордов окружат ее беззащитную машину, и серые фигурки побегут, смешно разбрасывая язычки пламени, и те, словно брызги адского пламени, пламени тварного, земного, но все равно и жалящего, и убивающего, дотянутся до ее спины.

И это будет нелепая и глупая гибель, гибель от любви, предательства и страха. Ты уж, капитан, выбирай сам, что тебе ближе: любовь, высасывающая жизнь постепенно, капля за каплей, пока ее останется ровно на донышке – смочить горло перед последним вздохом; предательство, мало отличимое от любви, потому что диктуемое им черпает в себе силы на отказ; или страх, мало отличимый от предательства.

А когда она упадет, прикрыв лицо ладонями, будто пытаясь скрыться от призрака смерти, и когда в зале кто-то всхлипнет, будет поздно, капитан, потому что в этот же момент чайки уйдут в высоту, замолчат внезапно валы волн, песок потеряет упругость, и ты, почуяв, как бежит через горло вниз сладкий холод, улыбнешься знакомому с детства чувству – чувству отплытия, ветра, полного, охватившего всех молчания. И когда взойдут до верха паруса, ты уже будешь рядом с ней на снегу, волне, среди чаек, дерев, надеюсь, прощенный этой смертью, ибо смерть уважает невинность, а досматривать, как будут кричать и плакать все эти – в серых плащах – дозволь мне, капитан, моя ненависть питает меня, и я живу, давно распрощавшись с жизнью.

Продолжение следует.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я