сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 09/11/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Толстяки на расстоянии: «Знамя» №10, 2005

Евгений Иz (09/11/05)

Не помню, каким образом, но сложилось у меня впечатление, возможно ошибочное или неполное, что население нынешнего СНГ (кстати, ощущается в последнее время некоторое дряхление этой аббревиатуры, ее устаревание, разве нет?) в демографическом отношении состарилось; а соответственно состарился и слой действующей культуры – мантра «молодым везде у нас дорога, молодым кругом у нас почет» не работает ни как социальная установка, ни как опоэтизированная констатация. В связи с этим впечатлением не удивительно, что толстые «лит-худ-обще-полит» журналы воспринимаются мной преимущественно как заповедники старящейся, молодящейся и старческой культуры, как вотчина и ниша этой культуры, как рупор и информбюро круга патриархов, как детектор их ментального и творческого тонуса, наконец. Антропологический подход кажется и полезнее, и интереснее, чем «просто чтение». Однако, все это не абсолютно, случаются сплошь и рядом исключения, хотя исключения эти не делают погоды. Не забудем и о степени неразберихи и абсурдности, которая в нашем обществе еще не имела тенденций к снижению – это, конечно, путает все карты, но в то же время и усиливает контрасты «толстой» поколенческой трибуны.

Октябрьский номер «Знамени» оказался в общем и целом неотличимым от множества предыдущих номеров. Вместе с тем №10 кажется каким-то разношерстным и разномастным, поколенчески не цельным. Понятно, что время сейчас, как обычно, непростое – тем интереснее бывают результаты. Скажу сразу – кое-что «выбивающееся», а значит интересное в номере есть, если не заклиниваться на снобизме. Стареющая же культура, как всегда, как и положено ей, представлена плотно, осанисто, без сюрпризов, без невозможного, практически в виде монолита – беспроигрышного и безвыигрышного.

Две повести – полноценно исходящие из недр стареющей литературы. «От Харитонова ушла мать» – любопытное название плода усилий петербуржца Анатолия Бузулукского. Интригует уже первая строка: «От Харитонова ушла мать. Ушла, как Лев Толстой. Эмоционально, задыхаясь от всепрощающей кровной обиды.» Далее – читатель подселяется в жизнь, в быт и внутрь сознания немолодого и не шибко социально успешного Сергея Николаевича Харитонова. Проза для любителей понаблюдать за особенностями наблюдательности авторской оптики. Детали, мелочи, штрихи, длинноты, за которыми быстро гаснет что-то главное, бессильный, больной, растерянный и неэнергичный герой (похож на бедного клона главного героя недавно ротировавшегося романа «НРЗБ») – классика современных «стареющих», даром что автор 1962 года рождения, свой выбор он сделал. Герой вообще-то симпатичный, а реальность – патовая. Держаться до конца в этом лирическом крахе можно лишь благодаря хорошему чувству ритма и слога прозаика (премии питерской «Звезды» и имени Гоголя вручены не зря), особой, неявной иронии, а также превосходному чувству меры. И все-таки – это литература заката, констатации, бесстрастного вздоха, недюжинной осмотрительности.

Повесть известной арт-величины Семена Файбисовича с нелюбопытным и банальным названием-штампом «Остатки сладки» – это концентрированное скопление качеств, обратных искусству А.Бузулукского, т.е. дикообразный, ломано-бытовой и натужно витийствующий ритм и слог, хоккейный юмор в диапазоне от мегаломании до амикошонства, ничем не мотивированная кудрявая доверительность и никакого чувства меры. Вот что я имел в виду, когда заметил выше, что №10 разномастен и разношерстен – шерсть этой прозы стоит просто дыбом. Из пишущих художников города Москвы, пожалуй, литпроект удался только одним известным концептуалистам, а наиболее молодой из них – П.Пепперштейн вообще беспримерно раздвинул рамки отечественной актуальной литературы и эпического жанра. С.Файбисович – постоянный автор «Знамени». «Остатки» – увлекающийся отвлечениями от заданной темы жизнетворческий мемуар Старого Художника (а уж после прозаика и эссеиста). Тема, в принципе, обычная: «Все мои женщины и дамы», а точнее – какая польза была мастеру литературной хохломы от каждой фемины. И в эстетически-моральном отношении, да и так. Подробностей, быта и мелочей, как нигде. Эпохи за всем этим мемориальным хламом не видно. Зато здоровой житейской пошлостью повесть радует неустанно. Есть, например, интересное о «ЖРМ – жопоремонтная мастерская», есть щедрый обмен опытом: «Но секс, между прочим, при этом повеселей стал, поинтересней: квалифицированней, раскрепощенней и разнообразней не только за счет разнообразия партнерш, но и за счет их разного рода индивидуальных квалификаций и раскрепощенностей». От нашего стола вашему столу. Много чего вынуто и положено. Ну как на такого серчать? А балаганную игру слов, вроде «про всякие амуры и эротику (в ротики)…» (это добавление в скобках – возникает не один раз), так вот, игру слов, не будучи ханжами, по-свойски простим. Возраст все же… И тем не менее, даже в уникально-куртуазно-маньеристском эссе Файбисовича – проступает морщинистое лицо стареющей культуры. Интенциональный, предсказуемый и алгоритмический монолит. По-моему, это еще мягкая и не обидная общая характеристика сложившейся Школы… Все же, пишущий, как самодостаточный рубаха-парень Файбисович – хи-и-итренький. Границы ниши чувствует железно.

Теперь о «выбивающемся» и интересном. Даже не только на общем малодинамичном возрастном фоне. Подборка рассказов под общим наименованием «Пяточка». Автор – тоже, насколько я понял, вроде бы художник – Юрий Петкевич. Вместо его био в сноске внизу страницы – смешная записка от автора и об авторе. Загадочная и малосодержательная. Из записки следует, что происходит автор из Белоруссии. Нынешний бурный расцвет белорусского актуального визуального искусства в условиях укрепившейся там идеологии и завидной (наверняка для многих глав государств завидной) авторитарности Батьки – отдельная красочная тема. Надеюсь, что это как-то может касаться Петкевича. Для меня этот прозаик стал открытием, поскольку ранее как-то ничего о нем не встречал, и ничто из его текстов мне не попадалось до октябрьского «Знамени». Ошибочно сравнивать повествовательную стратегию Петкевича, допустим, с прозой Платонова. Еще более ошибочным, хотя и соблазнительным, будет сравнение с манерой Мамлеева. Удобные на самом деле фамилии, чтобы, исключив их со старта, сразу же хоть как-то обрисовать новое явление. Гораздо нагляднее будет вспомнить неплохой отечественный фильм середины 90-х «Облако-рай». Наив, примитив, восточно-славянский нонсенс, парадоксализм – но не в полном смысле, а так, около того. Без Хармса, без снобизма. Местами кособокое и кривое, но очаровательное письмо. Пока я прочел четыре коротких рассказа, но – не побоюсь громких словес – для меня родился русскоязычный Амос Тутуола. Кажется, это наиболее близкое сравнение. Реальность рассказов «Пяточки» – она не городская, в лучшем случае пригород, полустанок, а так – Пейзанвилль и страшные леса, плюс следы индустриального уродства. И все герои и персонажи, – что особенно важно в духе развиваемых здесь мной тезисов о старении, – любого возраста, все они, как малые дети. Кому-то рассказы покажутся диковатыми, безусловно. Но в «толстой» среде Петкевич кажется самым живым и молодым. Цитировать не особенно хочется, здесь важен полный объем. Иначе все будет выглядеть где-то так: «Начинало смеркаться, но там, где упали деревья на провода, не зажглись фонари, и Ксюха повернула туда, где зажглись».

Есть, далее по журналу, промежуточные литературные опыты известного критика Сергея Костырко – «Припадок и другие истории». Это путевые (в основном по городу) заметки, зарисовки и истории. Промежуточность в том, что тексты критика Костырко бегут от кондовой и явной принадлежности к литературе старых. Выдают себя за странную фиксацию странных необычностей, из тех, которые «удивительные – рядом». Все равно – выдают, хотя и успешно. Фрагменты искаженной реальности, бесспорно, красивые и отобранные со вкусом. Слуховой и зрительный (следствием – смысловой) фон, не воспринимаемый классическим горожанином. Словом, экзотический рафинад. Концовка «Припадка» хороша. Но есть и скучные общие места: про то, как ехать в троллейбусе с зимними стеклами окон домой, про то, как земля превращает мертвое в живое. Эти общие места больше удаются Евгению Гришковцу, не занимающемуся критикой. Истории про граждан с богатой и красивой глоссолалией – украшают подборку, но, в отличие от прочих историй, выглядят литературными (выдуманными или додуманными) вещами.

Маргарита Хемлин, работающая на Первом канале телевидения, представлена сборником рассказов «Прощание еврейки». Штук восемь историй из еврейско-советской жизни, разных времен действия, местами похожих на невинные притчи, местами на бородатые байки. Все безобидно, традиционно, ни одной лишней калории, строго в формате «толстого» вещания.

В этом номере завершается многолетняя публикация Рабочих тетрадей Александра Твардовского. Помимо прочих заслуг, еще и редактора «Нового мира». Углубившись в эти записи (здесь период 1970 года, заключительный), можно выстроить хронологию институций «толстяков», а также понять, откуда могут «расти ноги» у стареющей культуры. Твардовский в свое время и на своем месте, в системе тогдашних понятий и норм как раз продвигал молодых, неизвестных, неизбалованных и энергичных. Что можно придумать труднее? Ведь львиный зев патернализма, в принципе, возведен в ранг чуть ли не традиционалистского ориентира. Читать Рабочие тетради откровенно нелегко, местами невозможно, необходима строгая и методичная проф-заинтересованность. «Вчера по приезде в редакцию (пустые кабинеты) дал переписать и отправил с курьером ноту Секретариату об отставке. Тревога насчет Марьямова, накануне выпившего, прошла.» ЦК, ставки, разборки – очень трудная тяжесть. Есть замечательная вражеская эпиграмма на Федина.

Поэзии. Вторая натура «толстяков». Здесь хотя бы версификация – и то какой-то выход из геронто-монолита. Впрочем, не так все и отличается от прозы в лучшую сторону. Большая часть – добротные, мастеровитые, крепенькие стихи, подлинно оригинальные лишь на микросекунды в режиме он-лайн, – что может быть ужасней для поэта подобной ненавистной похвальбы?

Светлана Кекова – цикл «Больное золото». Метафизика, натурфилософия, теология… «…и Завета Ковчег, и рябины прощальная дрожь // послушание Авеля, Каина каменный нож.» Все, как надо. Но насколько соблазнительна метрика, тон, колея – вот эдакая: «Что сердце для тебя? Земных страстей оплот.» или «Кто создал сей узор? Не Ангелов ль Совет?» и т.д.. Лично я не имею ничего против. Поезд ушел. Не будет новых маяковских и бурлюков с василисками гнедовыми. Никогда больше… А будет все хорошо и нормально, глубоко, но не настолько, чтоб реально больно. И сегодня наиболее сильно звучат те, кто сумел быть предельно откровенным и при этом небанальным – своего рода паллиатив, подвижный баланс этики и техники в социальном мраке переходных периодов. Борис Рыжий, Игорь Белов. Ну и – почти к ним близко, где-то рядом, на расстоянии, равном своей игровой несерьезности – Олег Дозморов, чья подборка «Когда вода исчезнет из чернил…» щедро дана в №10. «Рациональность, но и сумасшедшесть// алкоголизм и ангельская внешность.// На «Боровицкой» выйти и учесть// и божество, и родовую спесь.»

Подборки Ирины Машинской «Ребристый гобелен» (показалось разнокалиберным, но с вкраплениями заоблачных экспрессий) и Лены Элтанг «день без ангела» (без соблазнительных стандартов и естественно эмансипированно) могут порадовать заинтересованных легкостью и маневренностью. Может, оттого, что обе поэтессы имеют немалый заграничный опыт? Определенно хорош уверенный, безоглядный и неожиданный поэтический ход нестарого Дмитрия Тонконогова в что ли поэме «Станции». «А в зеркале заднего вида, тощая, как иваси, // Мелькает Полина,// Молчит, о чем ее не спроси.»

Упомяну и публицистический материал Эдуарда Зибницкого со страшным названием «Наследие славянофилов и современная Россия». Вещь острая, даже зазубренная, но, увы, имеющая характер обязательности-поточности. Много жонглирования, богато аргументированного. Идеологический тупик, кризис национальной идентичности, славянофильские комплексы. Есть шикарные обороты, типа «фантом» или «пустота, населенная миражами». Предлагается ревизия национальной идеи (предложение дельное, осуществимое разными средствами и способами, в различных интересах). Предлагается вместе подумать, пока не поздно, каким же будет «российский просвещенный национальный консерватизм, либерал-консерватизм». Как же негодовал в прозе Пелевин по поводу всех подобных «обустройств России», помните? А я просто задумываюсь, а каким будет дальше старение культуры и российский просвещенный патриархальный патернализм?

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я