сегодня: 22/01/2018 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 18/10/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Питерцы

Сергей Кошкин (18/10/05)

Существует мнение, что москвичи – это конченные гондоны. Жадные, нечистые на руку самодовольные снобы. Москвич готов тебя кинуть в любую минуту. С ним невозможно иметь дела. Хуже москвичей может быть только птичий грипп, который вот-вот мутирует, размножится и поубивает всех на хер.

В противовес москвичам, питерцы – милейшие люди. Они интеллигентны, воспитаны, полны приязни ко всем людям вне зависимости от прописки и национальности. Они последние носители Культуры, почти каждый из них – музыкант, каждый второй – поэт, каждый третий – писатель, а художников столько, что если поставить их одного за другим, выстроились бы разноцветная гамазящая толпа до самого Архангельска. Наши люди, короче.

То же и города: Москва – грязный, шумный мегаполис с бестолково бегущими куда-то людьми. Тебе хамят в трамваях, не продают хлеб в гастрономах, не пускают в метро, давят автомобилями и пытаются выжить тебя за пределы кольцевой автодороги МКАД. Напротив, в Питере все вежливы и дружелюбны. Питерец – смесь пролетарского добродушия и присущего интеллигенции такта. Если питерца спросить, где у них дом Бродского, тебя проводят хоть из Пулково до самого подъезда этого дома, по дороге угостят пивом, да ещё и стихи тебе почитают.

Кажется, тогда, в девяносто восьмом, я приехал с такими мыслями в Питер жить.

Помню, первое, чему я удивился – красный цвет земли. Земля была желтой, розоватой, ржавой – но только не чёрной, как в Краснодаре, откуда я только что приехал. Меня встречал водитель: неразговорчивый усатый мужик, похожий на бобра из мультфильма «Ну, погоди!». Мужик долго с матерками куда-то меня вёз. Переезжая трамвайные рельсы, машина предсмертно хрипела. Позже выяснилось, что от вокзала до места, куда мы ехали, пешком идти ровно восемь минут.

Мужик высадил меня во дворе полуразрушенного дома. В пяти метрах от входа в офис, где мне предстояло работать, прели мусорные баки. Мусора в них было – как мороженого в вафельном стаканчике: с горкой. На вершине одной из горок деловито копошилась крыса.

Тех, кто работал в самом офисе, можно было охарактеризовать точно так же: они деловито копошились. Они ходили от стола к столу, перебирали бумаги, всматривались в их содержимое, шевеля губами. Затем раскладывали бумаги по своим местам и шли в подвал пить чай. В подвале нестерпимо пахло канализацией. Сотрудники мои пили чай вприкуску с конфетами, так же деловито и неторопливо, как только что наверху перебирали бумаги. За чаем, они говорили о погоде. БЛЯДЬ, ОНИ ГОВОРИЛИ О ПОГОДЕ! Допив чай, поднимались наверх, где снова копались в бумагах. Иногда кто-нибудь из них звонил клиентам. Выглядело это следующим образом: решившийся сотрудник становился рядом с телефонным аппаратом и оглядывал присутствующих. Те откладывали бумаги в сторону и воззривались на звонящего. Звонящий, морщась, набирал телефонный номер и говорил:

– Алло... Николая Ивановича... Николай Иванович? Это Сивко. СИВ-КО. Есть информация? Понял... Понял...

Информации, как правило, не было. Трубка вешалась, и все возвращались к бумагам.

Среди них был некто Немцев, Дмитрий Немцев. Это был длинный, худой, похожий на богомола молодой человек с мешками на анемичном лице. Присаживаясь на стул, Немцев складывался, как перочинный нож. Говорил Немцев медленно и улыбаясь. На перерыве он показал мне «МакДональдс». Ближе в вечеру, объяснил, что в Питере не произносят слово «бордюр», а курицу принято называть «курой». О том, что «шаверма» – это шаурма, я догадался сам.

Утром следующего дня Немцев спросил меня, как прошла ночь. И вообще – о впечатлениях.

– Нормально прошла, – ответил я. И соврал:

– У вас здесь красивые девушки.

Девушек той ночью я видел немного. Точнее, ни одной. Видел утром двух, они сидели напротив меня в вагоне метро, жевали что-то неаппетитное и запивали «Балтикой-девять».

– Ну, это же питерские девушки! – расплылся в улыбке Немцев.

– И дома у вас... как корабли, – вспомнил я непроходимую лужу в подъезде.

– Ну это же питерские дома!

– Ещё комары у вас... странные. Наш пожужжит, сядет на стену и ждёт, когда его прихлопнут. А эти – невидимые, воют всю ночь под ухом, как «мессершмиты»...

– Ну это же питерские комары! – не унимался Немцев.

Страстью Немцева оказалось общение с иностранцами. Финнов он презирал, с немцами панибратствовал, перед американцами заискивал. Однажды, выпивая, хлопнул одного сотрудника-американца по спине, попал по затылку. И у американца выпал, упал на мраморный пол и разбился глаз. Глаз американца оказался стеклянным.

Ещё там были Тулова и Стрельцова – две продавщицы-психопатки. Стрельцова носилась по офису, как после хорошей дозы амфетамина. Иногда вбегала в комнаты мимо дверей – грохот сменялся громким коротким «Блядь!», и, снова – удаляющийся цокот каблуков. У Стрельцовой был среди продавцов самый большой торговый оборот и самая маленькая прибыль: как правило, она продавала всё в «ноль». Помню, она продала куда-то в Новгород полноцветный копир; прибыль с продажи составила семь долларов... Тулова была молчаливой и настороженной, как пружина. В углу, где она сидела, притаилась сама Злость. Однажды неповоротливый, как барсук, Женя Сивко наступил Туловой на ногу... Грохот несущегося с огромной скоростью поезда не смог бы заглушать этого визга и водопада ругательств.

Тулова дала мне почитать книжку Татьяны Толстой. «Кысь». Я полистал, подумал: хуйня какая-то. Я так и оставил книжку лежать у себя на столе. Через два дня книжка пропала: Тулова забрала её обратно. Я всё боялся, что она обвинит меня в пропаже книжки, но она после того, как я отказался читать толстовскую «Кысь», кажется, потеряла ко мне интерес. Слава богу. У Туловой были маленькие и острые, как у собаки, груди. Запястья, покрытые белым пухом. Жидкие рыжие волосы. Ко всему она была антисемиткой и путалась с тем, одноглазым, американцем.

И все они просто с ума сходили от мобильных телефонов.

Звонки мобильников действовали на них, как дудочка Нильса на крыс. Услышав звонок на улице, они останавливались и пялились на владельца телефона так, как, наверное, смотрели бы блокадники на человека с буханкой хлеба подмышкой. ОНИ ЧАСАМИ МОГЛИ ОБСУЖДАТЬ ПРЕИМУЩЕСТВА ТЕЛЕФОННЫХ МОДЕЛЕЙ! Ни у кого из них при этом телефона не было: тогда иметь мобильники могли позволить себе единицы, и никто из моих сотрудников к ним не принадлежал. Мобильный телефон был только у нашего директора. На планёрках директор клал его на стол перед собою. Сотрудники смотрели на телефон, как кролики на змею, молчали, слушали...

Первой из них телефон приобрела Стрельцова.

Утром я пришел на работу и увидел, что все как-то очень возбуждены. Блядь, все были просто очень-очень возбуждены. Обычно так бывает, когда кто-нибудь внезапно умрёт. Или кого-то уволят. Но причиной оказалась всего лишь Стрельцова, которая ходила с мобильником по офису, не выпуская его из рук. Мобильник был хорош: маленький женский «эриксон». Периодически мобильник начинял пищать. Под всеобщее оханье, Стрельцова выжидала четыре звонка, после чего нажимала кнопку, подносила телефон к уху и говорила: «Аллоооо»...

Затем Стрельцова отлучилась в туалет и нечаянно утопила телефон в унитазе.

Она стояла рядом с унитазом и плакала. Вокруг неё и унитаза сгрудились сотрудники. Все подавленно молчали. Где-то там, в канализации, пищал телефон. Один звонок, два, четыре, восемь...

Первым не выдержал Немцев. Он снял пиджак, закатал правый рукав. Протиснулся к унитазу, опустился на колени и засунул руку по самое плечо туда, в сточную трубу. Он шарил там рукой несколько минут. Затем вытащил руку, поднялся. Покачал головой: мол, всё, больной уходит от нас...

К унитазу сел Сивко.

Они все посидели там, рядом с унитазом. Все восемь человек. У всех восьмерых правые руки были испачканы мочою Стрельцовой.

Меня вызвал директор и спросил: что там, в туалете, за хуйня? И, не слушая объяснений:

– Пойди разберись.

И я пошел разбираться.

Я подошел к унитазу. Все расступились. Все стояли и смотрели на меня с надеждой.

Я протянул руку вперёд, дёрнул ручку слива, спустил воду. И перестало пищать.

Мне хотелось в Москву.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я
Warning: Use of uninitialized value in split at backoffice/lib/PSP/Page.pm line 251.