сегодня: 17/10/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 27/09/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Жизнь как есть

Конец СССР

Александр Дельфинов (27/09/05)

ГдЬ молодой человЬкъ, который потерялъ эту книгу? Кто эта молодая дама, которая говоритъ съ вашимъ отцомъ? Знаете ли вы купца, который вчера былъ у моего дяди? Художникъ, котораго вы видЬли у насъ, французъ. Это та дама, которая одолжила мнЬ свой зонтикъ. Старикъ, въ домЬ котораго мы жили, умеръ (is dead).

Из старинного пособия по английскому языку.

В конце восьмидесятых мы очень мало знали обо всем, понимали и того меньше, а слово «наркотик» было одним из самых страшных и сладких. Оно пугало и манило, и сила притяжения равнялась силе отторжения. Что знали о наркотиках стандартные школьники? Достоверной информации не было, газеты пугали пропагандой. Только и разговоров было о том, что можно принять внутрь. Тут уж каждый врал, как умел. Но в реальности, кроме алкоголя да табака, мы мало к чему имели доступ. Эстеты практиковали потребление циклодола, прокопана и прочих колес, грубые натуры нюхали клей. Тогда существовало два верных пути к настоящим наркотикам: подружиться с ворами либо с неформальными молодежными группировками. Мало кто умел говорить об этом, да и не было подходящего языка. Все было в первый раз – и слезы, и любовь, и привод в милицию, и все смазывалось в смертельно-разноцветную канитель, как впечатления от фильма «Жидкое небо» режиссера Славы Цукермана, показанного в то время на экранах кинотеатров. Помню толпу беспрецедентных граждан, пересекавших Каменный мост по направлению от «Боровицкой» к «Ударнику» – их нет, остались только тени, носящие знакомые имена. Это как с войной в Югославии: пока не побываешь на территории, там, внизу, на Балканах, не поймешь, что творится, кто кого этнически чистит, и как это происходит. Да и попав на местность, с трудом расстаешься с предрассудками, сформированными политдезинформацией. Война по телевизору не похожа на эти горы мусора вдоль реки, обломанные пулями ветви вдоль горных трасс, засеянные минами поля на десятки км. И тишину, когда грузовик остановился возле сожженной деревни... Все возможно на той холодной и мрачной территории, где мы оказались и по разным причинам остаемся до поры до времени. Бог знает, куда нас еще занесет. Начал-то я издалека, ну, так ведь и времени у нас полно – до самого Апокалипсиса. Слушайте, и не говорите потом, что не слышали. Иначе вам отрежут уши. Шутка.

Москвичей в нашей стране не любят, ну да речь не о том. В детстве я никакими особенными достоинствами не отличался. Любил читать фантастику и приключения, коллекционировал машинки, марки и значки, на физкультуре стоял третьим с конца и в ранних классах дружил с девочками. Тили-тили-тесто и т.п. Впрочем, девочки быстро эволюционировали, превратившись в надменных, пугающих существ с непонятными мыслями. Я полностью переключился на мальчиков, не в том смысле, что вы подумали, а просто подбирал компаньонов по интересам. Дома стояло пять аквариумов, из них два столитровых – я решительно увлекся биологией. Покупал в зоомагазине разного рода червей, сажал в одну емкость ветвистожаброго аксолотля и голубого кубинского рака, а гуппи и меченосцев, как полагалось настоящему эстету, презирал. В моем классе нашлось еще двое похожих – толстяк-астматик Дима Пружинников и худосочный хулиган Антон Загадкин. Мы обменивались водяными растениями, на спор разводили трудноразводимых рыбок и ходили в ихтиокружок во Дворце Пионеров на Ленинских горах. Я поучаствовал в паре Олимпиад: в районе был первым, на городской прошел во второй тур, но срезался на птичках. «Хорошо, вот тебе подсказка: эта птица живет на болоте, назовешь ее – пройдешь дальше, нет – извини...» – это чертово чучело чибиса, может, и жило когда-то на болоте, но я-то нет, откуда ж мне было его узнать? Да и жмых с ним. По биологии, литературе, русскому языку, рисованию и музыке у меня были, в общем-то, неплохие оценки, но подобные заслуги считались среди нас скорее чем-то постыдным. Долгое время я старался быть тише воды, ниже травы, избегая любых столкновений. Попадаясь иногда в руки старшеклассников, стойко переносил мучения – так древние греки терпели своих буйнопомешанных богов. Впоследствии, ближе к аттестату, мне удалось радикально ухудшить почти все свои показатели. Даже выйти на грань исключения, и даже перейти на домашнее обучение, при этом обойдясь без лечения... Сильным я не был, драться не умел и боялся. Но того же Пружинникова, например, могли стукнуть или слегка придушить, а меня и самые злобные из одноклассников почти не задирали. При том, что подтягивался я с грехом пополам один раз, разбежавшись и подпрыгнув, отжимался раз пять, на потеху всему классу, а сложные трюки вроде лазания по канату, хождения колесом и упражнения на гимнастическом коне мне не удавались вообще. Короли, как известно, шутов не трогают и даже любят. Я стал нарочито дергаться на шведской стенке, чересчур напрягаться на канате и бесстыдно плюхаться на мат всем пузом, вместо того, чтобы красиво перекувыркнуться. Лысый физкультурник по прозвищу Клоп устал обзывать меня «бараном безмозглым» и «клячей водовозной», а публика хохотала и просила повторить. Я повторял и зарабатывал очки. (Однако оставались параллельные и старшие классы, где легко можно было нарваться на физдюли. Спасали быстрота Ахиллеса плюс хитроумие Одиссея, но не всегда.) Я начал грубить учителям – тем из них, кого в принципе не любили. Терять было нечего: начиная с седьмого класса перестал понимать, что происходит на уроках математики и физики, а также всех сопредельных дисциплин. Мужеподобная классная руководительница-»англичанка» однажды по какому-то поводу назвала меня негодяем. Глядя ей в глаза, нагло ответил при всех:

– Еще неизвестно, кто из нас больший негодяй!

После чего немедленно стал поп-героем. Так началось падение в андеграунд.

В конце восьмого класса у нас появился новенький, крепко сложенный, сияющий юноша в пионерском галстуке, правильно повязанном поверх белой рубашки. Посверкивая очками в модной серебристой оправе, он встал возле учительского стола и с улыбкой поглядывал на нас. На перемене мы окружили его, желая поиздеваться над пионэром-переростком. Вышло так, что он посмеялся над нами. И вскоре подчинил себе, демонстрируя харизму центрового парня, родом с Красной Пресни. Галстук был надет в целях конспирации – и как только выяснилось, что подобное не в чести, снят, скомкан и сунут в карман. Вдобавок к вышесказанному новичок также поразил: а) тем, что открыто признался в любви к русской классической литературе; б) тем, что оказался фарцовщиком и говорил по-английски; в) тем, что умел играть на гитаре и сочинял песни; г) тем, что был качком и мог смазать репу; д) тем, что модно бухал, курил и поглядывал на молодых учительниц сверху вниз (а они на него снизу вверх). Его звали Корчаков. Он не получил никакой клички – фамилия была самодостаточна, странным образом объединяла адмирала Колчака и Павку Корчагина и не позволяла выйти за пределы собственного звучания. Корчаков утверждал, что знает своих предков до седьмого колена. Обладатель столь библейской родословной не мог не стать центром маленького культа личности. И он стал им. Мне очень хотелось подружиться с Корчаковым. Чувствовал в нем силу, которой не хватало самому, знания, которых у меня не было, опыт, которого еще не набрался, и особый шарм, присущий рано начавшим половую жизнь молодцам. И я решился. После уроков подловил его на школьном крыльце, стесняясь и заикаясь, попросил:

– Слушай, вот что, а ты не дашь ли мне что-нибудь почитать?

– Ну, ты же классику не читаешь, – высокомерно ответил Корчаков, но потом смилостивился. – Ладно, подумаю.

На самом деле он не думал. Скорее всего, с утра прихватил что попалось. Попался сборник рассказов Михаила Зощенко, которого я и вправду до того не читал. В тот солнечный, весенний день с легкостью началась наша дружба. Так и войны начинались, я уверен. Просто какой-нибудь премьер-министр или президент вставал с утра не на ту ногу, а может, с больным желудком, или импотенция его подстерегла на ночных перинах. А тут – бац, ультиматум. Ему бы сесть, подумать, но в состоянии негативной вибрации думать трудно. И кружатся от успехов головы человеческие, и слетают одна за другой...

Корчаков спел мне свои песни, я раздобыл гитару и принялся изучать колки и камертоны. Корчаков показал мне толстую тетрадь со своими стихами, я купил такую же и начал оголтело рифмовать: день-тень, ночь-прочь, грусть-Русь. Корчаков был битломаном – сейчас даже трудно представить, что это такое, потому что ансамбль «Битлз» окончательно превратился в надгробную скалу над шестидесятыми. Но десять лет назад инерция была еще сильна, и в сонно ворочавшейся России мощно флэшбэчило. Корчаков дал мне послушать шестидесятиминутную, скрипящую кассету с ранними песнями «Битлз», и я, до того подвисавший на Высоцком, Северном, Токареве и Розенбауме, испытал нешутейный катарсис. И как-то ненароком пережил то, что срывало репы паре-тройке предыдущих поколений. У меня имелась сестра, старше меня на одиннадцать лет, а у сестры наличествовал муж, старше ее на два года, в недалеком прошлом – злостный фанат ливерпульских люмпенов, и это именно он нарисовал мне аппликатуру первых аккордов: D7, Am, C, Em, H7... Он же подарил кустарным образом изготовленный постер: переснятую откуда-то и увеличенную до крупного зерна редкую фотографию гамбургского периода. Смейтесь, возлюбленные мои, смейтесь, над прошлым стоит посмеяться, это в любом случае лучше, чем плакать. На свалке истории уже вечерело, когда сэр Пол Маккартни принялся наконец за свою овсянку. Из всей команды именно он вышел самым непотопляемым: святой Леннон сгнил в могиле, Харрисон растерзан клешнями рака, попрыгунчик Старр ни молод, ни стар... Да. Корчаков, сам о том не особенно заботясь, сдвинул мое домашнее сознание с мертвой зоны, где оно прозябало в поисках смысла жизни аквариумных рыбок. Я неожиданно разогнался, сходу промахнул горизонт и оказался в очень странном месте. Тайные стороны открылись мне – страстные и опасные, желанные и обманные. Сам Корчаков тут даже во второй линии. Просто настало время – мир начал меня ловить. И поймал. Это не дихлофос, это брейк-дэнс, как говорил один таракан.

Наступил 1987 год. К этому моменту я прошел всю лесенку от маленькой крамолы к большому бунту: был снят с поста художника школьной стенгазеты и исключен из Совета дружины, отказался вступать в комсомол, выбрил виски, потом отрастил длинные волосы. Короче, стремился продолжать революционное дело Ленина. В то раннеперестроечное время средствами массовой дезинформации активно муссировалась идея: плохой Иосиф Виссарионович исказил верное по сути учение Владимира Ильича, и если бы не смерть последнего, то жили бы мы сейчас при коммунизме с чем-то вроде человеческого лица. В общем, встретились два сокола, один сокол Ленин, другой сокол Сталин, а потом вор у вора дубинку украл. А ведь для подростка из обычной интеллигентной семьи я был неплохо информирован. Моя мама дружила с околодиссидентскими дядями, в нашем доме велись застольные беседы о Солженицыне, мы слушали песни Галича, отключив для верности телефон, а книгу Войновича про Чонкина, которую мама прятала в потайном углу, я дал почитать по секрету всему свету. Этого оказалось недостаточно, чтобы отвратить склонное к идолопоклонству сердце от мавзолейного истукана. Хотя на труп глядеть не ходил. Я верил в чистоту ленинских идей и вдохновлялся какой-то пьеской с названием типа «Быстрее, выше, сильнее» или около того. Там вождь революции, романтически засунув револьвер не то за подкладку, не то под кепку, пешком скромно пробирался в Смольный, чтобы возглавить восставших. За Ленина я и пострадал. Общественная активность, к сожалению, проявлялась мною и в ранние школьные годы. Не то в третьем, не то в четвертом классе я неожиданно организовал шахматный турнир. Проиграв в первом же туре какой-то отличнице, попросил классную руководительницу перевести меня все же во второй. Мотивировал это так: «Мама ругать будет». Меня, как организатора, перевели. Я вновь проиграл, понял, что дело безнадежно, и мрачно удалился домой. Призы, изготовленные мужем сестры, достались кому-то другому. Простите, опять отвлекся... Большинству моих одноклассников было глубоко похлебать на мировую революцию, политинформацию и прочую перхоть. Девочек интересовали оценки, косметика, украшения. Мальчиков – фирменные жевачки, кроссовки, наклейки. Я принадлежал к небольшому количеству идеалистов, кто был лишен материальных преимуществ и старался найти в этом особый смысл судьбы – неосознанно, зато с огоньком. Это было время, когда прорабы перестройки стали поощрять инициативу снизу, требуя учитывать человеческий фактор. И я пошел в большую политику. Художником классной стенгазеты я был всегда – мои произведения, в общем, впечатляли как учителей, так и учеников. После того, как пафосное черно-красное – «цвета крови и цвета траура», как я сам подписал, – творение, посвященное ирано-иракскому конфликту, заняло второе место на школьном конкурсе, дорога к партийной карьере была открыта. Я стал членом совета пионерской дружины, и.о. художника. Сейчас уже трудно вспомнить, к какой из дат красного календаря мне поручили оформить школьную стенгазету. Кажется, это все-таки был день рождения комсомола – иначе зачем бы я стал изображать большой комсомольский значок с портретом Лукича во весь золотой профиль? Перерисовывал его по клеточкам. Получилось довольно похоже. Закрасил полученное желтым фломастером, фон – красным. Отошел на два шага и понял: при отсутствии полутонов профиль потерял очертания и превратился в неяркое пятно. Дело шло к трем часам ночи, соображал я уже туговато, а весь остальной материал был готов. Оставался только этот проклятый портрет на значке. И тут вдохновенный порыв подхватил меня, всучил в руки коричневый фломик, швырнул к листу. И быстрым мановением руки я начертал: усы, бороду, брови. И, конечно, волосы, обозначив тем самым добрейшую в мире лысину. Наутро я проспал и отправился в школу ко второму уроку. Прикнопив свое произведение на третьем этаже в холле, честно пошел учиться. На большой перемене, выйдя в коридор, почувствовал вокруг себя тот особый мистический вакуум, который всегда каким-то образом чувствует серьезно проштрафившийся, но еще не извещенный об этом официально. И тогда я спустился на третий этаж, потому что сразу понял: корень и загвоздка именно там, на стенде размером 60 на 80. Газета висела, но плод ночных бдений – профиль Ленина – был заклеен красной бумажкой, аккуратно вырезанной по размеру картинки. Из-за плеча простучало:

– Эй, Фуфляков, а тебя вызывают...

Меня ругали на совете дружины. Школьный парторг, в миру немолодая учительница истории, допрашивала, кто подал мне эту враждебную идею – нарисовать Ленина. Я честно отвечал, что придумал сам.

– Разве ты не знаешь, – негодующе вопрошала она, – разве ты не в курсе, что портретировать вождя могут только ЧЛЕНЫ СОЮЗА ХУДОЖНИКОВ?

Я был не в курсе. Меня разжаловали в рядовые. Они не оценили искренний душевный порыв, а ведь могли бы использовать меня, как могли бы использовать всех, кто приходил к ним с запудренными мозгами и горящим сердцем, но они были слишком глупы. Если бы не эта безнадежная глупость, то история СССР, возможно, не завершилась бы столь резко и бесславно. Хотя против кармы не попрешь. Симпатяга Горби хотел всего лишь подчистить Авгиевы конюшни, а они рухнули и погребли всю честну?ю компанию – не знаю, чьи имена напишут потом на этих обломках пронырливые потомки. Под гром неискренних аплодисментов, переходящих в стрельбу, начиналось, наконец, наше время.

Вдруг валом пошел выпуск виниловых пластинок с советскими подпольными рок-группами, появился и сборник старых хитов «Машины времени». На конверте этой пластинки было фото чьей-то грудной клетки, облаченной в джинсовую куртку, на квадратном кармане которой красовался круглый значок с надписью: «Я люблю «Битлз». Я вырезал этот кружок, вставил его вместо картинки с зайчиком и волком из «Ну, погоди!» в круглую пластиковую бляху и принялся расхаживать по столице с сознанием хорошо исполняемого интернационального долга. Кстати, приблизительно тогда был пережит мною легкий машинно-временный фанатизм. Заявившись в парикмахерскую с конвертом от LP, на котором был изображен весь тогдашний состав группы, я попросил подстричь «как у Кутикова».

– Что, и бороду делать будем? – спросил толстый мастер.

Все, кто там был, жестоко захохотали, а я удалился, посрамленный, но излечившийся. Корчаков как-то пригласил меня в гости, включил магнитофон с концертом «Битлз» в Америке и со слезами на глазах разорвал крепкими зубами носовой платок во время исполнения песни Help. Демонстрация произвела впечатление, а кроме того, впечатление произвел журнал «Пари матч», обнаружившийся под корчаковской кроватью. На обложке обнаженные девушки и юноши босиком месили грязь в вудстокских полях, с ног до головы покрытые мыльной пеной. Это были хиппи, и они мне понравились. Над кроватью у Корчакова висел плакат в четыре фотографии, лица битлов крупным планов, в том числе иисусообразный Леннон в круглых очках.

– Он что, тоже был хиппи? – спросил я.

– Конечно! Джон велик! А Маккартни предатель, это он развалил группу, из-за бабок. Когда потом, много лет спустя, он пришел в квартиру Джона с гитарой за спиной и позвонил в дверь, Джон его не пустил. Он написал песню про Пола, и там есть слова: «Все, что ты сделал в жизни, это Yesterday». Понял?

Так я столкнулся с мощнейшей мифологемой Леннона и Маккартни, сделав свой выбор в пользу первого. Маккартни, с лицом комсорга-финансиста, со слащавой улыбочкой и мелодичными хитами отвращал мое революционное сознание. Мистер Леннон был не в пример круче. Он и пел как-то еле-еле, не попсово, и слова сочинял дикие (I don't believe in Jesus, I don't believe in Beatles etc.), и выходки антисоциальные учинял – фотографировался с женой в постели, катался по гигантской квартире на мотоцикле, пугал американских обывателей гремучим сочетанием красных симпатий и белого костюма. Это был мой клиент, и я стал подражать ему. Сначала ушил форменные брюки и срезал пуговицы с пиджака, потом вообще перестал носить форму. Как стилист я довольно быстро достиг своеобразного совершенства. И с какого-то момента враждебно настроенные дворовые хулиганы при встрече со мной принялись угрожающе осведомляться:

– Эй, хиппи, чем фарцуешь?

Корчаков благородно уступил мне роль Джона Леннона в нашей школьной группе, которую мы с ним решили организовать. Он закончил гитарные курсы, на которых выбрал бас. Стало быть, в раскладе «ливерпульская четверка» функция сладенького левши приходилась на него. Я автоматически стал гитаристом, а в барабанщики мы взяли старого друга Корчакова, пресненского здоровяка и кулачного бойца по кличке Джек. В школе была аппаратура, закупленная оптом под организацию ВИА, и спецкомната для ее хранения. Там мы и воцарились, с одобрения комсомольского актива и педагогического совета. Туда вскоре подкучковались все подонки, которые предпочитали пить пиво, целоваться на дискотеках и загорать голыми на крышах, а не маршировать строем в актовом зале или зубрить основы государства и права. Красные знамена, белые бюсты Ленина, – один такой бюст стоял в школьной раздевалке, об его незрячие глаза хулиганы тушили бычки, – комсомольская трескучая риторика и словосочетание «партия и правительство» – все это еще жило в те годы. Но система стремительно разлагалась. Мы попали на перелом – и нас переломало. Мы чувствовали ложь в каждом звуке, в каждой ноте. Логика была железная, как тот занавес, прятавший «истинную свободу и демократию» за семью печатями ОВИРа: если здесь, где мы есть, плохо, то там, где нас нет, хорошо. Мы так любили американскую пропаганду и все сопутствующие товары, о которых сами пропагандисты не всегда думали так, как мы: sex, drugs, rock-n-roll. Мы стремглав летели навстречу концу СССР, как Николай Гастелло – навстречу последнему подвигу.

В 1988 году в России было очень круто, хотя тогда это немногие понимали. Можно было творить все что угодно. Например, громко послать мента и скрыться в толпе – толпа не выдала бы. Можно было двинуть по любой трассе хоть до Риги, хоть до Владика – до последнего, впрочем, по трассе трудно добраться. За Уралом дороги хреновые, много дремучих лесов, еще больше лагерей. В нашей стране очень много лагерей, не стоит забывать об этом, ребята, и у каждого из вас есть шанс увидеть их собственными глазами. Я недолго учился в десятом классе. К ноябрю эта волынка мне окончательно надоела, волосы отросли до середины спины, хотелось дикости и авантюризма. Никого не предупреждая, я уехал автостопом в Нижний, то бишь, простите, в Горький. Потом вернулся, потом уехал в Питер, потом еще куда-то – так и болтался потом лет пять, как в проруби. И до сих пор есть во мне что-то мерзостно-хипповое, до сих пор где-то на задах мозга смолит вонючую овальную сигарету «Ватра» глупый патлатый Незнайка в тошнотворных джинсах в цветочек. По идее, меня должны были выгнать из школы либо выдать справку о том, что я прослушал курс десятилетнего образования. Такой справкой пугали юных анархистов отчаявшиеся навести порядок учителя, и многие боялись. Я же достиг того уровня удалой бесшабашности, когда страх отступает под натиском хохота. Но тут в дело вмешалась симпатизировавшая мне почему-то новая классная руководительница, одновременно – завуч. Она предложила перевод на домашнее обучение. Такие вещи оформлялись через психоневрологический диспансер. В школе давали направление на обследование, в котором значилось: Томат Сосиськин жалуется на головные боли и плохой сон, и школа ходатайствует о переводе на домашнее обучение. Я взял бумажку, съездил в диспансер, поговорил с доктором, пожаловался на здоровье, и был благополучно освобожден от занятий.

В нашей компании, как и почти во всех тогдашних компаниях, было принято пить: мы собирались у кого-нибудь на квартире, заранее закупали ящик пива, пару бутылок водки. Правительственная программа борьбы с алкоголизмом выстроила людей в километровые очереди перед винно-водочными магазинами, производство алкоголя сильно сократилось, и мы шли на всякие ухищрения, чтобы добиться своего. Приходилось подлавливать какого-нибудь синего мужичка, – нас по возрасту не полагалось отоваривать, – и он за символическое вознаграждение доставал необходимую водку. Алкоголь – это был почти единственный, дешевый, каждому доступный способ уйти от холодной, неприглядной действительности, влезть в голливудскую шкурку, покуражиться, поотрываться. Денег люди зарабатывали мало, да и купить на них вдруг стало как-то нечего. Как-то раз в Нижнем Новгороде я забрел в магазин «Продукты» – нужно было раздобыть чего-то на обед. Магазин был безнадежно, неправдоподобно пуст. Я прошел вдоль стеллажей. В глубине помещения что-то виднелось, искомые товары народного потребления. Ими были заставлены почти все полки. Я подошел ближе... и оторопел. Ни до, ни после не приходилось видеть ничего подобного – передо мной горделиво выпячивали стеклянные бока десятки, сотни трехлитровых банок, наполненных ядреной светло-коричневой советской горчицей. Помимо того, в магазине торговали хозяйственным мылом, гробиками наваленным возле кассы. Кроме горчицы, мыла, унылой кассирши в грязно-белом халате и худого кота, спящего у нее за спиной на широком подоконнике, больше в магазине не было ни-че-го. Все. Конец. Тьфу.

BONUS TRACK

СССР 
   
Вот тот, кто помнит СССР 
И тот, кто уже забыл. 
Тот, кто запарился драпать на Запад, 
И тот, кто оттуда слил. 
Но главная тема – «Меж двух миров» – 
Застряла где-то в метро. 
Остался торчок, втыкающий возле 
Уличного бистро. 
   
Вот тот, кого зацепил буддизм, 
Иудаизм, ислам. 
Тот, на кого молилась вся туса, 
И тот, кто молился сам. 
Но баннер – «Попалась ты, муха, в сеть!» – 
Повешу к себе на сайт. 
Перед тем, как цунами накрыло всех, 
Спасатель крикнул «Спасай!..». 
   
Вот рыба, грызущая твой сосок, 
И рыба, сосущая глаз. 
Вот жизнь, как дорога наискосок, 
И смерть, как секс в первый раз. 
Но тело и дух, как одно из двух. 
Любовь – это свет плюс слизь. 
А муж и жена – одна сатана, 
И вместе им не сойтись.

[Москва-Берлин]

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я