Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Поэзия

Стихотворения

Александр Вронников (15/08/05)


***

Разбрызгивает лютый вопль - Дождем нетронутая наледь - Ребриста, как бумага, дробь, Летящая с хулы на память. Горит, как женщина, свеча, Как пуля проникает нёбо - Здесь если родина – одна, А если кислород – до гроба. Болезнь, похожая на клюв – На воздух разбивает воздух, И тайна тащится в мои Просвет и лоскут. Не плача, ищут в глине лаз, В изнанке пара Две дроби: встретятся с крылом - И будет пара.

***

Намывающий нить из прозрачного льда у реки, Он стоит, наклонившись холодным глотком, у березы. Он не знает, за что он поставлен на взвод – впереди: Снег и снег, скрип и скрип, берегов неразмятые грозди. Намывающий нить – он поставлен в ночи неспроста. Отделяющий свет от его оборотной обложки - Он стоит у реки, а верней – у созданья моста, Собирая на связках ее угловатые крошки. Намывающий нить из дыханья прошедших тот мост - Он сгорает во тьме ледяного столба и обратно Не пускает теченье и если он что-то возьмет - То мерцающий ритм неформленный. Значит двум кратный. Намывающий нить слюды – в снег опавших – стрекоз - Надсекает дамаском пески заордынской гордыни. Он – хранитель подземных, безглазых, навитых безвременьем гнезд. Он сбегает лишь внутрь и на выдохе третьем остынет. Намывающий нить из – бегущей на месте – реки - Он державен в частице любого пути не лишенного сдачи, Отделяющий тьму или свет от сознанья – стежки Примеряет к мосту, как немой свои пальцы. Иначе Говоря, твоей милости, младший мой брат, не намоешь. В горсти Блекнут камни и в птицах вращаются – утро, взлетая, Никогда не летит. Рассекающий свет – не стоит И, когда-то как нефть полыхнув, никогда не сгорает.

Вертикальная Земля

На вокзальнейшей девке отметится свет, как полвторого. В перевернутом теле, как гелий, дрожит Ванька-Встанька. Боль таращится в царапнутый свет. Не отыщется слова И несутся наверх мотыльков неразломанных санки. На винте или в гулкой простоте отражаясь, Загорится в плече 1/4 -умного брата пчела - В небо канет долина на лицах своих задыхаясь, Как посыльный в своем же дыхание стертый вчера. Я знавал человека – без губ и без рук, и без чрева - Он стоял, где стоит, и внимал не своим голосам И его говорила вода, когда время посева Уходило сквозь поры к шершавым её волосам. Так чучмек завозной держит птичьей рукой мой исписанный кожух И, свернув время в трубку, пуляет пергамент её под диван И ожегшись о пол – он впервые ступает на воздух, В вертикали себя раскидав. Из свинцовых шаланд Он проходит насквозь вертикальные земли и скорби, И торопится выпрясть из тела свои небеса - С цеппелинами в свите, которыми вскоре исполнит Грозди гнева, которые выжжет любви полоса. Дирижабли живут. Я покинул свой дом и обзор Заслонял целый свет, шевеля неприличною жаброй. Жалость слишком похожа на свист. Бред похожий на бред Достает из меня немоты раскаленное жало. Я покинул свой сон – лишь на четверть от края отпитый, Перевернутый вздорному слову в потребу и славу. Я не то что был жив, но скорее не был убит и Наблюдал, как меня жадный шершень впечатывал в лаву. Отгороженный светом от всего нелюдимого света, Я отвечен был внутрь и провернут холодным ключом И сгорала воды отмороженная плавкой мета И вела разговор с цепеллином созвездья за левым плечом. Я ходил по теням, прижавшимся мудями к – торным Ангелятами – тропам – свободным от темных стихов, И глазел на себя из под век десяти, отражаясь в скоромном Месте, скудном и на пути и на споротый кров. Полуголым покинул я сон. В вертикальной измене - Постоянный, как дурь, лопотал обесточенный бог - Испугавшийся многих из нас в – перевернутом решкой – колене И застигнутый верой – бесплодною настежь – врасплох.

Поплавский

Смертно жизнь посмотрит в тело, Излетая вертикально: Непрописанный на белом – Проживает на вокзальном - Али в воздухе, али в горном - Небом тонком – коридоре Стерты сроками предлоги - Героин горит на воре. Ни фига себе разлука! – Вот те дата, фот те фатер- Land – сгрызут ее, как булку - Только тело выйдет матом. Смертно жизнь залита в гвозди - Это в смысле неотвратно Вдох заходит к связкам в гости, Чтобы истекать обратно. Ненарочно, как расплата, приподнимет вера корку - мы приходим вверх из ада, чтобы вниз построить горку. Иглы-четки, блин-поэты Расползаются под снегом. Был Поплавский, да весь вышел Поплавком над грязным смехом. Ничего себе молчанье И для голоса обертка, И Каренина-блядь-Аня+ Нянька-мамка, где же водка? Выпьем все. Из колыбели Всяко дело выйдет в матку, И гондоны тьму посеют, Чтобы тройкой мчаться в Сатку.

***

Жалуется на холод Овидий и иже с ним и - Зрение здесь ни о чем не подскажет, а молвишь и дату вынешь В эту Румынию, то есть потерянное колено Иерихона. Смотришь в упор и распустилась вена. И не родится дочка приплюснутого Мордехая - Вскоре завоют суки и приближенье стаи будет растянуто в рельсы - Скорбные, как колеса. Сверстанным в память лицам Не сможешь задать вопроса. И никого не жаль. И нет ни Афин, ни Греций Как речевой оборот встретившись с Телемахом в Одессе Овидий жалуется на холод – который живет в его Лизе и рвется последний слог К придуманной им отчизне.

***

Твердое млеко яйца, напоенное желтком, Порезанное в эмбрионы, в чтение буквы раздельной. Черный, лишенный лица – как вещЪ, введет в окаем Твоих сосудов и лимф свой батальон отдельный. И кисть, отсеченная от плеча сутками и длиной, Напомнит олигофрену одну из чужих офелий. Время, лишенное времени своею короткой виной, Тычет в стекло нос – комариный и белый. Поворот к повороту – значит сложится рот, Выпростанный лица пращою в родины стужу: Кот рисует в бесцветном замысловатый код И исчезает – рожденной строке, больше чем век, не нужен. Сузится в тьму зима. Или в левкой – язык. Бездарь войдет – и придет время назад войти. Где бы я не ожил – со мною пребудет зык, блазнящий красивое «Я» – в ответ на мое «Дык-Тык»

Анатомия

Расхожий, как материя, как глина и висок, Перебирает воск и не имеет пальцев И слышимого влет, завернутый в поскок - Примерит нас к себе из неземных скитальцев. Мы – пойманные в сеть – пускаем корни им: Едва поймав свой вдох, перерастаем в ужас - И виноградна кровь, и невиновен дым - Хотя наверняка тобою он разбужен. Здесь связанные в гроздь, в небесный негатив - Висят на всем слова, наброшенные вяло На очертанья их. И – как срамной мотив - В нас падает словарь, сгорая – как попало. Найдется ли в тебе, что можно утаить, Как в Големе – сценарий, в отчаянье – омегу. Нас продолжает дольше своей границы прыть, И мрак кроит попытку удачному побегу. Взгляд видит в нас гнездо, которым оживет - Весь вывихнутый внутрь – мертвящий горизонт и, которое творит сквозь человека ход В его небытиё, чтоб после о нём вспомнить.

***

Эмбрион (свитый кругом вокруг Тонкой сферы из длинных камней - Из почти что дантовских рук, Как оплавленный сыр в глубине) Ущипни, и не будет верней Слышен он и пока не разбужен, Он себя представляет длинней Анатомии мартовской стужи. Чем он спит? Из какой вышины Достает, что его не достанет - Белый воздух своей ширины В перевоз не возьмет и ославит Эту слабость голодных гамет Неразумности вящей с простором. Не случалось на свете взрывней, Чем наш спор с языком, разговора.

Рот

Растворится мёрзнущий моллюск, Попытает счастье обратиться В стрекозу и нажимая (с)пуск - Нам за все причтется и продлится. Растворится кожа в негустом, Отраженном зрением ударе. Сколько не увидится – долги Вертятся дырой в тепле и даре Этого несносного зрачка, Скрученного окисью монетки - И не более младенца кулачка, Пролетавшего снежком по краю ветки. Распустив хлеба на одеянья, Немоту на тьму свою напялив, Ходит по себе самой зима В зренье утыкается и грани, В опыте невинности своей, Как чужая, мимо звуков, мимо Их же, сжатых в трубку крысолова, Скорлупой увитая незримо.

***

Ночь себя продлевает одним заблудившимся звуком В середине собою провальной и жирной долины, И, увив Лота, дщери его засыпают разломленным кругом В неразгаданной сетке к ладоням прибившихся линий. Соль рисует круги на губах дочерей и распада Приближает границы к нетканым на них рубежам, И врата вырастают превыше чужого раската, Да и срам не достоин наследного тьмой дележа. И разрушенный град обнимает горе онемевшие губы - Будет гробом язык непроснувшимся в яслях овечьих - Поднимаются к вящей своей глубине некрылатые срубы, И стыдятся – в налет! – поглазеть в каменистые речи. Если канет пророк, то звезда вознесется из мира, Двуконечный язык утаит жажду в мертвой воде - Одногорба купель, и огнем шита верная вира. Дочь вскипает по краю, взрываясь в отцовском гнезде. Это сумерки тянутся от края не-жизни до края Ребер лотовых жен, приземлившихся в теплом отце, Он проснется на утро, как шепот себя закрывая, Узнавая себя в каждом третьем нечетном гонце. Перейдя звуковые барьеры, как смерти шараду, Он свой почерк опробует в тонком потомстве своем, И прямое наследство даровано солью, и слабость Неделима вовнутрь без остатка, и спящим втроем Уготовано зрением терпким бесстыдство утроить - И распахнуто чрево, и тяжесть течет в глубине. На устах неживых – мать и соль. И смешно первородство, И пескарь кувыркается в черной, как море, вине.

Иероглиф

По-китайская грамота кожи – еще не земной, Не прочитан тобой иероглиф. Под грифом «секретно» - То ли птица живет, то ли камень тебя напролет Сочиняет тебя траекторией медленно верной. На маньчжурский манер, на иранский маневр, сподлица, Не расписанный куб изнутри – или вход расшифрован? - Он горит по ребру, на подобье губы и кольца, И жильцами, что спят, по нутру, по карманам небрежно разложен. Контрабандная ересь безмолвных твоих языков Разгорается в крае, пуская ядро по цепочке - Он, наверное, снова учил нас пускаться в метро, Чтобы между словами не рвать задыханий своих проволочки. Иероглиф на ощупь свое проверяет лицо, доверяет тебя пресловарному кубу, а кожа принадлежна пернатым, и преданно выждет жильцов, и на азбуку новых блужданий акцент свой накрошит. День стоит на стержнях по-младенчески мягкой горы: И молчанье печально, и знанье – еще не знаменье. Иероглиф, хранитель прибитой рождением к мясу коры, Тянет к пяткам небес своих губ воспаленные тени. Он целует тебя. Остановишься если – засос Ты почувствуешь вскользь по яремной, и выпадешь дамкой В тишину: это в имя твое развернулся вопрос, Как и огненный столб прирастая глумящейся ранкой.

***

На скате твердыни Гремит незабытая речь - Погремушкой вмурован В гортани беспечную печь Божка восьмиглазый паук И прядет в тетиву Падение взгляда В отраженную им синеву. На катыше глины – поверишь ли? - Спит Арарат, Уменьшенный Ноем от глаз любопытных в сто крат. Уходишь ли глиной Или, словом охрипшим летишь? Простится иное, Коль небо, лишенное крыш, Возьмет опереньем твою черепицу, твою песчаную совесть, и ввергнет в тугую струю фантомов упрямых, восшедших в тупое родство, на разности с верой своей разменяв воровство. С проказы: то ворон мелькнет, То голубка летит, Чтобы частью дыхание богу, Как дар, возвратить, И список твоих лабиринтов, Колючих бинтов Пускает ростки, Сокращая до буквицы шов. Как боль изувечить? Неужто молчаньем своим? Возможность размена, И значит – на утро сгорим. Расплавлен гортанью В себя не уверивший звук, И только лишь слово делимо Своей несвободой на двух.

***

Смотрит ночь белым глазом на мрак, что растет над ковыльною степью, начинаются в три петухи, если сон их не сморит, и лютуют слова над зеркальной и плоскою цепью полузвуков и полулюдей из несказанных скифу историй. Смотрит небо в себя и себя узнает удивляясь в иссушенных снегах о себе завершенных открытий. Так почти отпевают в церквях или клеймят печатью - Отпусти же народ что отсюда вовеки не выйдет. Так почти совершаются лица, и реки уходят сквозь скалы в белый мрак, что горит в небесах неизбывною ночью И пророк исчезает в толпе или – вспомнив Исаву - обрастает сестрой и почти что словарною мощью. И недолго пролиться насквозь непроточной полынью в полынью смытых глаз всех времянок и сжатых в сноп судей, и себя шепчет бог обожженный свирепой латынью, и семь лет продлевает ожоги, и голод не скуден. Смотрит ночь, белым глазом себя собирая из света, что обронен пернатым стволом на медовые строки. и отсюда начав, не выходишь вопросом к ответу, заучив наизусть и укус непонятные водам истоки. Никакой, а сюжет. «А» себя замыкает на стрёме, как ведомый барак, над которым мздоимствует Ирод: только тело припишет младенца всегдашне Ерёме, надевая свои словеса сверху кожи – как видно на вырост. Смотрит кожа вовнутрь и себя узнает в удивленье, на котором пришитая бабочка вязко горит и тогда – непонятно то ли ковыль после смерти, то ли женственный бог из тебя для себя говорит.


Вернуться к обычной версии статьи