Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Рыбный четверг. Орфей в аду с огурцом.

Лев Пирогов (27/06/02)

Сильно болел, а потому литературных событий не приключилось. Маша рассказывала об опыте общенья с наркотиком, название которого я забыл сразу, как она его выговорила, хотя там и было всего три буквы. Говорит, это было, как смерть, и чтобы теперь дальше жить, надо вспомнить, что делало тело во время ее отсутствия. Свидетели говорят, что кричало.

Чтобы с этим согласиться, приходится верить. Мы знаем себя со слов свидетелей, даже воспоминания - рассказы со стороны. Потому и страшно умирать, что смерть - это деобъективизация окончательная Existence, о которой твердили Сартр и большевики: о тебе рассказать некому, и сам о себе не расскажешь, умер... И отправят чистить сортиры со всем твоим "багажом", "опытом прикосновений" и прочей неповторимостью.

Орфей в аду

Однажды ехал в метро, - вы когда-нибудь жили в городе, где метро? - и на перегоне между станциями в вагоне резко запахло серой. Но это только для красоты так говорится, что серой, а на самом деле - продуктами горения пропилена, пенопласта и электропроводки запахло. Вагон в тоннеле сгорает за две минуты, следовательно, мы все умрем - совершенно понятно. Но почему никто не волнуется, все спокойны? Может, я пал жертвой экстрасенсорной атаки? Проклятые экстрасенсы меня достали!!!

И только на выходе из вагона стало понятно. Я ведь тоже вел себя абсолютно спокойно. Овдовела и заплыла жиром душа. Есть такая передача на MTV: шумная ушастая девка ходит по разным ночным клубам и говорит "ребята, ребята". А нежный мужской голос произносит название: "Папарацци". Нет, не так: "Пъ-пара-цсi". Не имеет отношения к денотации, хотя на самом деле имеет.

История постмодернизма

Дожив до без малого двадцати шести лет, я принял деятельное участие в поэтическом конкурсе под названием Summa Poeticae. В описывающей его газетной заметке Денис Яцутко назвал меня "отцом местного постмодернизма". Слово незнакомое, но быть отцом показалось приятно, я стал наводить справки. От юноши Оболенца, не ленившегося читать в библиотеке журналы, услыхал фамилию Курицын. Фамилия не понравилась: Курицыным звали соседа, Геннадия Николаевича. Он ходил по дому в трусах, называя это "не в галстуке", и периодически порывался поговорить со мною о жизни.

Что находится за поворотом реки?

Проект такой компьютерной игры описал, кажется, Станислав Лем. Перед вами репродукция известной картины, скажем, "Сельский праздник" Брейгеля или "Севильский цирюльник" Н. Михалкова. Вы входите в пространство изображенной на картине улицы, и проекция изменяется. Можно повернуть за угол и войти в дом (допустим, это гостиница), подняться по скрипучей деревянной лестнице, заглянуть в комнату и взять со стола Библию. Открыв, обнаружить между страниц засушенного таракана. Если программисты потратят на эту игру достаточно личной жизни, можно дойти до гор, синеющих на горизонте, и свалиться в криво уползающую вниз по склонам траву, как это описано в примечании "Верблюдка".

В эту игру мне довелось сыграть наяву. Я тогда служил в армии, которая находилась километрах в десяти от города Ржева, в поле. Неподалеку от армии находился Центр - такая яма, утыканная антеннами. Территории армии и ее Центра были ограждены колючей проволокой, так что окружающие пейзажи превращались в самих себя, в ландскейпы, развешанные по стенам на манер фотообоев. Однажды вечером, когда хорошие солдаты улеглись спать, я пролез через колючую проволоку и пошел прямо туда. Это было незабываемым впечатлением, хотя ничего особенного прямо там не оказалось.

С точки зрения обитателей замкнутых сакральных пространств священным является как раз то, что снаружи. На этом эффекте основано такое человеческое изобретение, как тюрьма. Христианские миссионеры в Австралии жаловались, что аборигены не понимают времени. Для них оно не связано с ожиданием, ожидание - с "тратой". Когда два аборигена назначают друг другу встречу, называется только место, время не имеет значения. Тот, кто приходит первым, ждет - сутки, месяц, полгода, год. Во время ожидания он делает все то же, что делал бы в любом другом месте: ищет, воду, охотится, ест, спит, пьет. Когда я рассказывал об этом Нескажу, упирая на то, что, мол, каждый абориген стоик, тот сказал: "Что ж, мне это подходит. Кроме первых двух пунктов:"

Друг Саши Щипина служит в Джибути консулом. Говорит, что для африканца опоздать на четыре часа - все равно для европейца на две минуты. В то же время нигерийский классик Амос Тутуола, которого я безуспешно пытаюсь прочитать последние полтора месяца, любит фразы вроде "я вышел из леса в 6-30 утра". Вряд ли это комплекс неполноценности, скорее, сарказм: время не имеет значения.

Оно похоже на реку. Моим любимым занятием в возрасте трех-четырех лет было бросать в речку камешки. В одну из тех речек, которые разлились теперь на юге, смыв дома, мосты и холодильники. Брать намытые рекой камешки, возвращать их реке, бесследно, но непоправимо изменяя ландшафт, строить на поверхности воды мандалу: течение немедленно уничтожает круги, кажущиеся главным эстетическим смыслом занятия. Времени подвластно то, что меняется. Поэтому я не люблю стареющих и меняющих прически людей, дома и деревья гораздо лучше, думать о них по ночам приятнее, чем о тех, кого забыл, а перед тем предал.

Стеклянные шарики

А то погрузить руки в прохладный песок, поднести песок к рукам и ногам, окунуться во влажную россыпь песка, умыться влажным силиконовым ароматом. Накануне, натирая ножницами мозоли (кольца покрыты облупленной зеленой эмалью) вырезать из картона миллион картонных солдатиков, раскрасить цветными карандашами, чтобы потом расставлять в песочной или песчаной крепости и "бомбить".

Но не это воспоминание радует душу, не материальные факты культуры, а - весна. Да, дорогие друзья, весна струит в окно солнечные флюиды. Цветение дерев, прополка, обработка бордоской жидкостью. По вечерам жгут листья - это невыносимо. Огромный мир детства, с его запахами и тенистыми закоулками, с чердаком, кучей сараев, зарослями хрена и другими волнующими раздольями превратился в маленькую болезненную точку где-то чуть повыше брюха, пониже спины. Она спрятана там внутри, и бывает трудно ее извлечь, чтобы утвердить перед мысленным взором.

Флюиды спешат на помощь, мысленно шарим по утерянному хозяйству. Монументальные бочки с пшеницой пахнут мышами. Цементный пол покрыт благородной пылью. Много пыли, она хранит запахи, а запахи - это консервы времени. Я когда-то читал, что пристальное внимание к запахам - признак шизофрении. А шизофрения - это сосредоточенность на себе. Кто не катался в метро, хорошенечко покурив марихуаны, тот напрасно потратил обе возможности.