сегодня: 22/02/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 11/08/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Проза

Марионетки

Анаит Григорян (11/08/05)

У меня руки дрожат. Мелкой, мелкой, мелкой и подлой дрожью. Это пройдёт, как думаешь? Это я всё к себе, я только с собой разговариваю, больше ни с кем. Нет, конечно, я живу среди людей, только мне с ними никак не разговориться. Я пытался, не так ли, дрожащая ручка? Я им пытался что-то объяснять, втолковывать, а они, представляешь, молчали в ответ. Невежливо? Молчали, глядели на меня наивными глазами и беззвучно шевелили губами. А, что? Ты шепчешь мне, что я – глухой. Так оно и есть. Я глух, как пень, да ещё и слеп в придачу, так что глаз я их тоже не видел, но ручаюсь, что глаза у них были.

Хотя, конечно, они видели ими не больше моих. Я выжег себе глаза, чтобы видеть. Я не псих, нет, не выдумывай. Я нормальнее всех нормальных. Мне просто не нравится видеть и слышать то, что происходит вокруг меня. Лучше копаться в собственном мироздании, чем в чужом, не так ли? Или в общем. Мир, в который все смотрят, чем он лучше общественного туалета? А?!

Рука, ты копалась в каких угодно отбросах, тебе ведь приходилось иной раз залезать в такое, о чём ты мне наверняка постесняешься сказать. Кто знает, возможно, ты только с виду безмолвно слушаешь меня, а на самом деле копишь и копишь мои признания в глубине своей ладони, чтобы потом как-нибудь всем скопом высыпать их мне на голову. Без всякой цели, просто чтобы сделать мне пакость. Человеческая природа столь подла, что доверять опасно даже собственной руке.

Ладно, ладно, не обижайся, не сжимайся в кулак, я не хотел тебя задеть. Я только в очередной раз хочу с тобой поделиться. Ведь ты в праве знать, как моя правая рука, что в твоё отсутствие поделывает левая. Ты вечно дуешься на меня за то, что я надеваю на тебя перчатку, когда отправляю на работу левую руку, мне даже иногда кажется, что ты немного ревнуешь. Сегодня я рассею твои опасения, рассказав тебе обо всём, чем она занимается.

Мне не повезло – я родился правшой. До девяти лет я только и делал, что хватался тобою за ложку и выводил тобою же уродливые каракули в прописях. Но ты мне всё больше и больше надоедала. Нет, я не могу сказать, что ты была слишком привередливой или что-нибудь в таком роде. Было неудобно, и всё тут. Видимо, дело тут вовсе не в тебе, а во мне самом. Ты страшно мне надоела, моя трясущаяся ручка.

В конце концов, я собрался с силами и твёрдо решился переучиться, хотя это не так просто – в девять-то лет! Сначала я поддерживал тобою левую руку, заставлял её двигаться правильно, разыскал все старые прописи и прошёл с нею тот же путь, что и с тобой. Дольше всего мне пришлось её учить находить дорогу к моему рту за обедом – она вечно промахивалась: суп, котлеты и каша неизменно оказывались на полу. Но я победил-таки! К моему десятому дню рождения я владел в равной степени обеими руками, а ещё через пару лет ты забыла всё, что умела, потому что я сознательно не использовал тебя.

Ты стала левой, левая стала правой, я перевернул себя, вот так, ручка. Не моргай мне пальцами, я всё вижу, хоть и слепой. Я же говорю, всё дело во мне, ты передо мною ничем не провинилась, кроме того, что была Правой рукой, а я желал родиться левшою. Ведь страдают люди, рождаясь мужчинами или женщинами вопреки своему желанию, и меняют потом пол… Ты думаешь, они распинаются так перед своими гениталиями, как я сейчас перед тобой? Ничуть не бывало – они вышвыривают их на помойку, будто те никогда и не были частями их тела.

Я не поступал с тобой так подло, так что тебе не на что роптать. Я скажу тебе, чем занималась твоя сестра-близнец, моя левая рука. Она убивала. Кого? Кого я считал нужным, так что ты не можешь обвинять меня в сумасшествии – разве безумцы следят за своими руками так, как делаю это я?

За что я убивал? Знаешь, однажды я шёл по парку, просто гулял, и у меня было скверное настроение. Очень скверное, и я был готов пойти на что угодно, лишь бы избавиться от той мерзости, что накопилась во мне. Нет, рука моя, люди не давали мне повода злиться на них – никогда. Ведь когда человек совершает в отношении тебя что-то неприятное, сердиться на него не имеет смысла – он же просто поступает так, как диктует ему его природа. Но тогда я был просто зол, и просто ненавидел тех, на кого натыкался мой взгляд (а я тогда ещё имел возможность видеть как все, то есть был слепым в самом истинном значении этого слова).

Я ненавидел всех и не находил в себе реальной причины этой ненависти, я ощущал, что у меня отныне нет никаких прав, кроме права испытывать самое искреннее отвращение к себе подобным – ты, наверное, понятия не имеешь, что это такое, рука, ведь руки – по сути своей незлобивые создания. Всё зло в них исключительно от тех, кто ими обладает.

Мамаши с детьми, счастливые парочки, старушки с палочками – все они вызывали у меня мучительные приступы тошноты, и я не видел людей, нет, я видел комки слипшейся грязи и плоти, обонял их смрад – они пахнут хуже навозных куч, поделюсь с тобой моим тонким наблюдением. Я почти физически ощущал, что – вот они, счастливые и беззаботные, но ткни их, и красивая оболочка растрескается, из-под неё полезет гной, и ведь где-то там, в глубинах их жилищ, есть те, кто ненавидят их также, как я, кто желает им смерти.

Да, те, кто страстно желают им смерти, и у них, заметь, есть на это причины. Кто сказал, что эта милая старушка с палочкой не была в прошлом самой страшной грешницей, какую только можно себе вообразить? Или тираном, державшим в страхе всю свою семью? О, людишки, ненавидящие друг друга, действительно имеют на то веские причины, и существует две категории таких причин: первая – это причины, связанные с тем, что те, «другие», им как-то навредили, вторая – с тем, что они сами люди. Да, ххххаа… Вот так всё просто.

Да! Как же я раньше не догадывался? Этим липким массам, которые я созерцал в тот солнечный денёк, были тяжелы их плотские оковы, им было гадко носить на себе безобидные маски мамаш, старушек и «хороших парней», они желали вытечь из них, освободиться. То ли скверна в людях уже давно перевесила всё, что было в них собственно человеческого, или их собственная человеческая скверна вытеснила божественное – я не знаю. Я только видел факт, а разбираться в том, что первично, а что – вторично, у меня никогда не было ни времени, ни желания. Я только ненавидел их тогда и… А потом я понял, что это святое (да, я искренне считал и считаю, что чувство, столь неожиданно явившееся мне в озарении, отмечено печатью святости) чувство отныне будет сопровождать меня всегда.

Это было подобно раскалённой игле, пронзившей мой мозг мгновенно и точно, и я скорчился от боли, привлекши к себе внимание этих отвратительных червей. Один даже подскочил ко мне и поинтересовался, не может ли он мне чем-нибудь помочь. Чтобы потом рассказать своей девушке или мамаше, как он спас в скверике человека, с которым случился эпилептический припадок, если фантазия позволит выдумать ему такое. Урод.

Я вырвался из его заботливых рук и бросился бежать домой, и там я совершил то, что и должен был – завершил своё перерождение, начавшееся переменой рук. Я взял спицу, обыкновенную, вязальную (ты считаешь, что такая прозаическая вещь, как вязальная спица, не подходит для совершения духовного ритуала? Я никогда не был романтиком, и меня всегда интересовал только результат, а не мишура представления… Ведь не для Высшей же силы люди напридумывали пафосных декораций! Или они так наивны, что полагают, будто Ей это интересно?)… да, я взял обыкновенную вязальную спицу – в левую, конечно, в левую руку, – разогрел её на плите и выжег себе сначала барабанные перепонки, а затем глаза.

Я не ощущал боли, всё моё существо было уже истрачено на ту боль, что я испытал в том проклятом скверике. Моё тело корчилось на полу, разбрызгивая капли кипящей крови, но мне совсем не было больно. Возможно, я лишь ощущал, что очищаюсь от чего-то – от того, что роднило меня с теми людьми, от их липкой скверны, да, я лишь ощущал, что отрываю свой взгляд от созерцания их мира. Я обретал Свой Мир в тот момент, рука моя, и, хоть ты лишена глаз от рождения, узри величие того мгновения.

Я стал иным, и теперь мне следовало действовать. Ты понимаешь, всё зависело не от меня. О, ты, конечно, заявишь, что унизительно быть марионеткой в руках Того, кого даже не можешь увидеть, потрогать, поговорить… Но ты сама – вечная марионетка, рука, а мнишь о себе чёрт знает что. Ты вечная марионетка: и у тебя нет выбора, и тебя никто не выбирает. Я же был горд тем, что Он избрал меня. И мне не нужны никакие доказательства Его могущества, кроме двух чёрных дыр под моими бровями. Вглядись в них повнимательней. Я только принял Его выбор, сделав этот выбор своим.

Я стал убивать их. Я научился быть бесшумным, я научился чувствовать их, следовать за ними след в след так, чтобы они не замечали меня. Чтобы их глаза выхватывали меня из Тьмы лишь в то мгновение, когда я наношу свой удар. Я никогда не бил их в спину, всегда давал им некоторое время, чтобы они могли хорошенько рассмотреть меня, чтобы они смогли, наконец, увидеть Свет в сумерках, в которых они пребывают. Мною никогда не двигала жажда насилия – насилие ведь тоже выдумали эти люди, – люди, с которыми я вёл войну.

Так что я не давал себе возможности ни наблюдать их мучения, ни слышать их стоны. У меня нет ни глаз, ни ушей, я стал машиной, рука моя, машиной без страстей. Но ведомой Целью. Нет смысла в страстной ненависти, она только ведёт к импульсивным судорогам вместо настоящего действия и не приносит пользы делу. Она изливается неконтролируемо и бессвязно, подобно речам пьяницы.

Я вытравил из себя жалость, став слепым и глухим, поменяв местами свои руки и вывернув наизнанку душу. Моя левая рука вершила правосудие, позволяя гною из их тел изливаться свободно и впитываться в землю, которая и по сей день хранит тайны их смертей.

Ты пропустила массу интересных моментов, пребывая в перчатке, рука моя. Всё я совершал только левой, тебя я ни разу не замарал кровью, так что ты даже можешь считать, что занимаешь некое привилегированное положение, потому что возиться в человеческой крови – это всё равно что вычищать унитазы. Неблагодарное и грязное дело. Но вместе с тем и крайне ответственное, ведь что бы делали люди без ассенизаторов, прибирающих за ними дерьмо, и что бы делали Боги, если бы за ними никто не прибирал дерьмо их Творений?

Говорят, будто человек не вправе отнимать жизнь у других людей, ибо жизнь дана Господом. Но разве не сами люди дают жизнь другим людям? Разве не может тот, кого судьба назначила стать орудием правосудия, отнимать жизни, имея в то же время и возможность их давать? Разве убийца не уподобляется самому Господу в таком случае?

Убийц судят и боятся, но не потому ли, что общество в основном состоит из тех, кто не способен принять на себя великую ответственность стать Творцом и Разрушителем? Рука, скажи мне, не из зависти ли люди судят своих убийц, прикрываясь личиной добродетели и будто бы желая сохранить свои жизни? Не потеряли ли они их в тот самый момент, когда первый раз согрешили?

Как, скажи мне, теряют девственность? Я настаиваю на том, что девственность пропадает в тот самый момент, когда человек впервые задумывается о половом акте, так как разве можно считать кого-то чистым и непорочным, если в голове его уже живут грязные мысли? Не тело грешно, но душа. Человек становится также и вором, и подлецом, и убийцей именно тогда, когда впервые думает, что он бы мог совершить все эти злодеяния, а не тогда, когда он их непосредственно совершает. Мысль первична, материя – вторична. В этом исключительном случае я уверен в своём выборе.

Но подумать о преступлении и совершить его – всё-таки разные вещи, и следует запастись немалым мужеством, чтобы, подумав, совершить. И когда преступление настолько ужасно, что перестаёт быть преступлением в обычном понимании, когда оно выходит за грань свою, когда количество переходит в качество – тогда оно становится уже не поступком человека, но волей, свершённой Высшей Силою, стоящей над всем сущим.

Так марионетка ли я в руках Её? Или я – сам Бог? Или я – сам Дьявол? Где лежит та граница, за которой кончается бездумное служение и начинается перевоплощение, где та граница, за которой мы вправе решать – найдём ли мы в себе силы взвалить на свои плечи данную нам свыше Работу, или нет? Я узнал всё это, рука моя, мои слепые глаза открыли мне новые горизонты, моя левая рука стала направляемой моими Господином, и я отправился в Путь.

Что ты всё дрожишь? Тебе страшно от услышанного? Боишься, хочешь донести на меня?! Я чувствую это, чувствую, – по мере продвижения моей исповеди ты потела всё больше и больше. В тебе сосредоточена та скверна, которую я изгнал из себя, не желая оставаться в родстве с людьми. В тебе сосредоточена вся мерзость моя, и я вижу, что ты не поняла ничего из сказанного мною. Не прониклась ни на грамм осознанием моего Дела. Хотя, как можно проникнуться делом, ни разу не приняв в нём участия…

Что же… в таком случае мне не остаётся ничего иного, как отрубить тебя. Ты знаешь, что никакой боли я не почувствую, так что не пытайся угрожать мне и ложись скорее на стол. Я отпускаю тебя, теперь иди куда тебе заблагорассудится, нам с тобой не по Пути. Счастливо.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я