сегодня: 18/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 21/07/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

за Границей № 4
Жан-Люк Нанси

Маруся Климова (21/07/05)

Жан-Люк Нанси и Маруся Климова

Жан-Люк Нанси (1940г.) – крупнейший французский мыслитель наших дней. Автор более двадцати книг и бесчисленного множества статей, посвященных Гегелю, Декарту, Канту, Лакану, а также самым разнообразным темам и сюжетам: от немецкого романтизма до коммунизма, нацистского мифа и новейших течений современного искусства, включая техно-музыку и видео-арт. Его произведения переведены на все основные мировые языки. Покойный Жак Деррида посвятил ему одну из своих последних книг: «Касание»… Русским читателям, вероятно, лучше всего известна книга Нанси «Corpus», выпущенная издательством «Ad Marginem» в конце девяностых. Сегодня Жан-Люк Нанси постоянно живет в Страсбурге, где преподает философию в Университете гуманитарных наук. В Париже он не такой частый гость, поэтому нет ничего удивительного в том, что и наша встреча состоялась в кафе на Восточном вокзале, куда Жан-Люк Нанси только что прибыл на страсбургском поезде. Мы беседовали с ним, можно сказать, под стук колес – почти как в знаменитой киноновелле Клэр Дени из фильма «На десять минут старше» («Ten minutes elder»), где Жан-Люк Нанси выступил в качестве актера и сыграл самого себя: философ разговаривает со своей студенткой в вагоне поезда, движущегося по направлению к французскому городу Нанси. Новелла, насколько я помню, так и называлась «По направлению к Нанси»…

Маруся Климова: Одна из самых известных ваших книг называется «Праздное сообщество» («Communauté desoeuvré») и посвящена проблемам общества, а, точнее, проблемам сообщества, поэтому мой первый вопрос к вам как к политическому мыслителю. Во Франции еще вовсю бушуют страсти по поводу референдума, на котором французы, сказали решительное «нет» европейской конституции. В чем, по-вашему мнению, причины подобного решения ваших сограждан по столь важному для судеб единой Европы вопросу? Кстати, вы сами принимали участие в голосовании?

Жан-Люк Нанси: Лично я воздержался. Сперва я хотел проголосовать «против», потом – «за», но затем решил воздержаться. Причина, по которой я воздержался, проста: эта Конституция по сути таковой не является. То есть, она не дает подлинного политического определения Европы и не способствует достижения ею политического тождества. Это всего лишь небольшой набросок, очень приблизительный, в котором масса двусмысленностей: например, много говорится об экономическом состоянии Европы, но почти ничего – о ее политической самоидентификации.

Думаю, что французы не приняли эту конституцию по двум причинам. Первая чисто внутренняя. Сказалось недовольство французов происходящим за последние двадцать лет: рост безработицы и вообще весьма натянутые отношения с собственным правительством. Прибавьте к этому полную неспособность левых (и социалистов, и коммунистов) предложить какую-либо реальную альтернативу политике, проводимой правительством Ширака, хотя всерьез это и политикой-то назвать нельзя.

Но, кроме того, мне кажется, существует и более глубокая причина, которая в полной мере дала о себе знать именно во Франции и которую так или иначе сейчас начинают ощущать в других странах. Я имею в виду отсутствие Европы как таковой. Никакой Европы ведь не существует, ее просто нет. Я уже неоднократно говорил в своих интервью, в том числе, и отвечая на вопросы коммунистической газеты «Юманите», о том, что Европа вся уже в прошлом. Когда-то было множество самых разных великих Европ: Европа готических соборов, Европа Гуманизма, Европа Просвещения, – однако после окончания Первой войны, получившей название «мировой», начался процесс саморазрушения Европы, который продолжается и в наши дни. В настоящий момент Европе так и не удалось вернуть себе свою идентичность. Конечно же, это тяжелейшая проблема, поэтому, я считаю, что в той или иной форме, но кризис был неизбежен. И я думаю, что это кризис очень дурного свойства, поскольку во Франции есть люди (хочется верить, что во всем мире их число не так уж велико), придерживающиеся популистских, крайне правых, националистических, реакционных взглядов и предлагающих свое решение этой проблемы. Вот это представляется мне чрезвычайно опасным. Нельзя полностью исключить того, что именно такой популистский выход из сложившейся ситуации и будет найден, что в определенном смысле было бы наверное «возвратом к фашизму», даже если все это никогда не примет форму фашизма 20-30-х годов. Однако такая опасность существует, поскольку европейской демократии так и не удалось достичь своей идентичности в общеевропейских масштабах. Она сохранила свои национальные идентичности: французскую, итальянскую и т.д., – при этом каждая из них в отдельности достаточно сильна, а вот общеевропейская идентичность отсутствует. Это серьезная проблема, повлекшая за собой настоящий кризис, который надо попытаться хоть как-то разрешить.

Этот кризис является также прямым следствием и последним этапом глобального кризиса, вызванного стремительным крушением коммунистической системы. Раньше, когда существовал коммунизм, было два альтернативных направления, в которых могла бы развиваться история. Теперь осталось лишь одно из них, и никто толком не знает, как совместить движение в этом направлении с идеей социальной справедливости, которую раньше поддерживали коммунисты, и одновременно с идеей общеевропейской идентичности, сильной, но не фашистской. Лично я не знаю, как эту проблему удастся решить.

Маруся Климова: И какое место в этой Европе Вы бы отвели России? Не секрет, что очень многие на Западе считают политику нынешнего российского руководства достаточно непредсказуемой – удалось ли вам «разгадать» президента Путина?

Жан-Люк Нанси: Что касается меня, то я до сих пор так и не понял Путина. В его личности по-прежнему кроется какая-то загадка. Однако я невольно задаю себе вопрос: не является ли загадка Путина вместе с тем и загадкой всей России? Потому что Россия – это ведь тоже загадка. Я не говорю по-русски и вообще довольно плохо знаю Россию, поэтому у меня явно не хватает знаний, чтобы о ней судить. Но, конечно же, я могу сказать, что начиная со времен Петра Великого Россия стала тянуться к Европе, а во времена ленинизма-сталинизма произошел определенный откат назад. И тем не менее, несмотря на все эти обстоятельства, русская литература, музыка, живопись как в наши дни, так и в 19 веке – и это невозможно не заметить – очень сильно отличается от искусства западной Европы. Я не знаю, чем именно обусловлена эта специфика, но полагаю, что в первую очередь это как-то связано со значительным отличием православия от всего западного христианства, католичества и протестантства. Я имею в виду даже не раскол и не отказ от власти римского папы, а отличие в образе мысли, которое заключается в отличии христианства, ориентированного на дух, от христианства, ориентированного главным образом на Христа, на его воплощение, как в католической и протестантской версиях. Православие – это ведь нечто совершенно другое. Здесь дух важнее, чем Христос: вспомните хотя бы вопрос филиокве. Столь же сильно отличаются друг от друга Рим и Византия…

Россия – очень мощная страна, и я неизменно ощущал эту мощь, в том числе и тогда, когда во время своего визита в Москву беседовал с русскими философами. Это также ощущается во всем художественном уровне культурной жизни России, особенно после крушения Советского Союза. В частности, я довольно хорошо знаком с петербургскими неоакадемистами и даже написал об этом течении большую статью, когда у этих художников проходила выставка в Германии, кажется, в Касселе. Вот это течение кажется мне по-настоящему русским…

Конечно же, я наблюдал в России и совсем другую разновидность интеллектуалов, которые отличаются от петербургских художников – это социологи, философы, историки вполне западного толка. Но тут возникает вопрос: русские ли это мыслители. Правда ведь и Петербург – тоже не вполне русский город... Кроме того, я встречался с философами из университета в Томске, у которых тоже очень интересный и необычный взгляд на вещи. Затем, к сожалению, я потерял с ними контакт…

Однако пока я не вижу никаких серьезных предпосылок к тому, чтобы Россия была полностью интегрирована в Европу. Это станет возможно только если Европа опять станет сильной и обретет свою политическую идентичность – тогда и русская идентичность сможет найти в ней свое место. Иначе даже экономическая несбалансированность будет вызывать напряжение, потому что и сами русские будут чувствовать себя несколько неполноценными и одновременно вызывать раздражение у остальных членов Евросоюза.

Маруся Климова: Возможно, в России сейчас достаточно много интересно мыслящих людей, однако их реальное влияние на жизнь современного общества представляется мне ничтожным. Схожая ситуация, на мой взгляд, сейчас и во Франции… Не кажется ли вам, что философия себя исчерпала или же, во всяком случае, продемонстрировала свое бессилие перед лицом той же политики, например?

Жан-Люк Нанси: Я думаю, что, если сейчас и можно говорить о «конце философии», то не в том смысле, что она полностью себя исчерпала или же зашла в тупик, а только в смысле общей логики «закрытия», то есть в смысле «закрытия метафизики». Это выражение некогда использовал Деррида, и оно является своеобразным продолжением «конца философии» по Хайдеггеру – хотя все эти выражения обычно вызывают непонимание, особенно у людей, которые отказываются слышать. То есть сейчас мы наблюдаем движение некой взыскующей мысли, пытающейся обрести какие-то более-менее четкие очертания, а «закрытие» или «конец» означают просто определенное перемещение в истории. Как я уже сказал, мы все сейчас находимся в стадии исторических перемен, сравнимых с теми, что происходили при переходе из Древности в Современность, например. В неопределенном положении находится порядок доминирующих значений всей культуры. Подобная неопределенность сначала кажется утратой: но при всем при том она является и началом нового этапа.

А если уж говорить о политике, то в неопределенности находится философская основа политики. Эта основа –назовем ее платонико-христианской – представляла собой следующее: политика является местом воплощения сущности, а следовательно существование человека, и вместе с ним остального мира, облекается в форму «большого города» или же «государства» в гегельянском смысле этого слова, то есть общности смысла и присутствия. Эта общность первоначально была «теологически-политической», и предполагала «успение» правды какого-то одного «народа» или «нации» в трансцендентной судьбе монарха – фигуре одновременно вполне конкретной и нематериальной. После введения демократии произошла имманентизация этой трансцендентности, а также идентификация «политики» в теле уже не короля, но суверенного народа. В результате чего и появилось желание растворить политику как самостоятельную инстанцию таким образом, чтобы «политика проникла во все сферы социального существования» – кажется, именно так писал Маркс.

Отсюда и вытекает нечто вроде категорического императива политики и общего смятения мысли, который также породил как возможность тоталитаризма, так и мысли, откровенно враждебной любому тоталитаризму. Гипертрофия государства основывается на той же базе, что и воля устранить государство: этой базой является философская идея политики как реализации сущности. А идея единой истории ведет к попыткам прийти к концу истории, человека и природы. Грубо говоря, все это и есть «философия» или же «метафизика» в том смысле, который придавал этому слову Ницше, то есть некий порядок установленных в загробном мире значений, который поддерживает и управляет миром людей. Можно сказать, что исчерпанность подобного понимания политики является одним из аспектов «смерти Бога». Если же считать «смерть Бога» не проявлением нигилизма, а выходом из нигилизма, тогда этот выход должен быть также выходом из этого видения политики. Впрочем, нам очень сложно будет это осуществить, и это вполне естественно.

Однако я думаю, что сейчас мы переживаем в какой-то степени решающий момент. Ведь не случайно теперь те, кто некогда провозглашал смерть государства, взывают к нему в борьбе против несправедливости. В отличие от очень многих моих коллег, я вовсе не считаю, что сегодня мы живем в мире симулякров и саморазрушительных навязчивых реальностей – я думаю, что сейчас просто рождается новое сознание, перед которым встают совершенно новые вопросы. Экономический либерализм, который сейчас торжествует, не особенно убеждает в окончательной победе буржуазии: он остается по-прежнему безумным, разнузданным и циничным, но одновременно очень далек от самоуспокоения, потому что уже не способен игнорировать все более очевидную истину, что его развитие лишено смысла. Вот почему к нам постоянно возвращается вопрос о «смысле»…

Окончание следует.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я