сегодня: 23/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 19/06/2002

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Знаки препинания № 18. Последний романтик Аркадий Драгомощенко: наблюдение за наблюдающим.

Дмитрий Бавильский (19/06/02)

Интересно было бы спросить Аркадия Драгомощенко (хотя ответ, кажется, известен заранее): помнит ли он всё свои стихи?

Ну, конечно, нет. Его тексты настолько изобильны и избыточны, складчаты и подробны, столь щедры, что память не в состоянии уместить все эти описания и ощущения, вместе или же по отдельности.

То есть, если кто-то захочет украсть у Драгомощенко строку другу (а его завидная афористичность всячески тому мирволит), похищение это, убеждён, останется незамеченным: потому что стихов у Аркадия - как песка на пляже, за всеми не уследишь; да и читать их сложно, поэтому на внимательность читательскую рассчитывать тоже не приходится.

Читателю тут вообще приходится трудно. Его взаимоотношения с текстами Драгомощенко (кстати, нужно ещё уточнить их жанровую природу) напоминают отношения с вертлявой любовницей: нужно перепробовать всю "Кама сутру" приёмов и поз, пока приладишься получить удовольствие.

Необходимо выпадание из привычного ритма жизни, обычного стиля чтения: важно найти внутреннюю волну этих плавных текстов, настроиться на их лад, попытаться подчиниться им.

Потому что Драгомощенко делает всё, чтобы усложнить жизнь своему читателю. Вы когда-нибудь видели, чтобы тексты А. Т. Д. читали наизусть? Возможно ли вообще такое?

Кажется, нет, потому что главное в "Описаниях" (так называется самый большой сборник А.Т.Д.) непрерывность и непредсказуемость сотворения.

Непрерывность: кажется, что автор движется (ползёт как черепаха) по тексту вместе с читателем, никто не знает, какой вид откроется за следующим раскроенным горизонтом.

Непредсказуемость: каждая новая строка, фраза, период развёрнуты ко всем предыдущим едва ли не перпендикулярно. Отсутствие рифмы и (очень часто) явного ритма делают это срезы ментальных состояний непросчитываемыми.

Срезы ментальных состояний: нечто подобное делал Бродский, наделяя свои оттиски и снимки привычными атрибутами, присущими поэзии. Драгомощенко делает те же самые полароидные квадратики, уже ничем себя не сдерживая, не ограничивая.

Непредсказуемость: как и положено одному из основоположников мета-мета, Драгомощенко описывает то, что есть, но чего как будто бы нет, не видно: интенции, лучики связей и смыслов протянутые от означающих к означаемым и обратно, периферийные мускульные усилия, "фигуры интуиции" (А. Парщиков), излучения предметов, идей и людей. Все эти разнонаправленные потоки смешиваются у него в непредсказуемых пропорциях.

Однажды, я уже называл это явлением плавающих дискурсов: то есть, повествователь, точка отсчёта или угол (наклон) зрения здесь постоянно, от строки к строке, меняются. Но знает об этом только автор. Фразы типа "читатель ждёт уж рифмы роза - ну, на, возьми её скорей" здесь не проходят - в текстах Драгомощенко читатель не ждёт ничего, кроме очередных закутков пыльного, полутёмного лабиринта.

Читателю кажется, что текст выполнен в единой манере: потому что все эти разные высказывания озвучиваются в его читательской голове одним, его, читателя, внутренним голосом.

Ощущение текста как розы ветров возникает после неоднократного прочтения какого-нибудь мудрёного сочинения, когда ты становишься более гибким, вот и текст становится более открытым, распускается как цветок, его можно понюхать.

Роза ветров: Драгомощенко учит медленному чтению. Читатель постоянно ловит себя на желании выпрыгнуть из текста (как рыба из воды), пропустить пару строк, перепрыгнуть пробуксовывающее место, как это бывает с чтением беллетристики.

Но если ты выпрыгнешь, отклеишься, то пропустишь самое важное - красоту процесса рождения мысли, монтажного взаимоотношения образов друг с другом. И, потом, ты обязательно пропустишь какой-нибудь перл удивительной точности попадания или красоты - им как тальком пересыпаны эти неуклюжие, расползающиеся простыни, пожирающие себя сами.

Пожирающие себя сами: ибо в таком насыщенном тексте каждая новая строка (абзац, период) отменяет, стирает предыдущую. Когда ты доходишь до финала, вряд ли в состоянии вспомнить то, что было вначале или в середине. В голове остаётся лишь слабый гул, слабый шум, неконкретное облако предощущения.

Неконкретное облако предощущения: потому что оттолкнувшись от текста Драгомощенко (всё равно много его читать невозможно) ты начинаешь задумываться и рукоделить сам. Очень уж питательно это чтение.

Чтение: с любого места, и - в карьер. Причинно-следственные связи выведены за скобки. Как и "смысловой центр". Нам показывают не комету, но след от кометы, расходящиеся круги ассоциаций - чем дальше, тем вернее, тем точнее. Они так подробны, что возникают ещё одни лабиринты второго уровня, образуется ещё одно пространство внутри пространства - все эти складки, шероховатости, например. Приходиться приноравливаться: теперь же так не пишут!

Драгомощенко - наш последний романтик, пытающийся жить и мыслить предельно концентрировано, без поблажек и поддавков. Он убеждён, что поэзия - последнее прибежище свободы в несвободном (стандартизованном, постмодернистском) мире. И что это даёт ему право писать так (сложно), а не иначе.

Всё равно, кому будет нужно, прочтёт; всё равно, тот, кому будет нужно не испугается этих барочных развалин, всех этих кругов руин распадающейся на наших глазах, жизни.

Жизнь: Жизнь уходит из стихотворения, как только мы его прочитали. В нём более невозможно находиться, бежать! Бежать! Внутри него выключили лампочку или она попросту перегорела. Текст превращается в груду пепла.

Зрение: апофеоз соглядатая, превращающего любое движение курсора зрачка в повод для высказывания. Пространство выглядит как палимпсест: из-под пятницы торчит суббота, видно во все стороны разом, тени и отражения значат куда больше правильной геометрии материальных объектов.

Он перекатывает во рту карамельки слов, обмазанных липкой, слюной. Он ощущает свод нёба, залитого сладким, свои зубы, раскалывающие конфеты на слои; он - живой; он - светится. Причём, изнутри. За его спиной возникают острые пики гор для того, чтобы вспомнить Хайдеггера, где "здесь-бытие" и "заброшенность", "отчего мы остаёмся в провинции?" и "мы мыслим ещё не в собственном смысле слова. Поэтому мы спрашиваем: что значит мыслить?"

Читайте Драгомощенко, поймёте.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я