сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 16/06/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Бумеранг не вернется: Частности (Ч.2)

(Стереотавтология, чернота речи, Нобелевский анархист и атипичные японцы)

Евгений Иz (16/06/05)

Недавно перечитывал нобелевскую речь Иосифа Бродского (1987). После вполне понятных расшаркиваний и оправданий в первой вступительной части, вторая глава этой лекции хорошо, правильно и ясно выделяет основную проблематику Искусства в Обществе. Более того, во второй части лекции Бродский безоговорочно настаивает на проговаривании основной задачи литературы и поэзии в частности – и это выглядит у него, как единственное, о чем стоило бы говорить «с высокой трибуны». И это выглядит, как спокойная и вменяемая антигосударственная, антиполитическая, антиколлективистская речь. Не столько антитоталитарная – с учетом его судьбы, сколько в общем итоге анархическая.

«Если искусство чему-то и учит (и художника – в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней – и наиболее буквальной – формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности – превращая его из общественного животного в личность.»

Возвращение человеку уникальности и отдельности – возвращает нас к упомянутым местам из Ясперса, а касание индивидуализма и частного предпринимательства – к буржуазным «фактам» «человека-массы» Ортеги-и-Гассета. Частное предпринимательство само по себе – не безгранично и при определенном градусе экспансии стремится к системе, системе государственного бюро или корпоративного контроля. А в таком обороте «лица необщее выраженье» – практически волчий билет, каким бы вольным ни казался менеджмент. Карикатурный Цинциннат карикатурно обречен.

«Произведение искусства, литература в особенности и стихотворение в частности, обращается к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности, ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости.» (И.Б.)

«Достоевский-трип» вовнутрь «Истребления тиранов», минуя трюизмы телевизионных постановок о пошлой дилемме Художника и Власти. В пост-пост-провинции всё кричит человеку: у тебя может быть сколь угодно чудовищный, прекрасный и сурово-глубокий «Внутренний Мир», но снаружи – ты попал и изволь соответствовать. А поскольку из ярких и брызжущих оригинальностью культовых официозных постановок и передач о Художнике и Власти следует, что «Богатый Внутренний Мир» – просто блеф (потому что внутреннесть этого мира давно и прочно коллективна), то первейшая задача гражданина и земляка – не выпасть из времени.

«Философия государства, его этика, не говоря о его эстетике – всегда «вчера»; язык, литература – всегда «сегодня» и часто – особенно в случае ортодоксальности той или иной политической системы – даже и «завтра». Одна из заслуг литературы в том и состоит, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников, так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи, известной иначе под почетным именем «жертвы истории.» (И.Б.)

В случае речи Бродского её логоцентричность оправданна – хотя бы «Высокой трибуной» и профессией докладчика. И, если Ницше говорил: «Мы хвалим лишь то, что нам по вкусу, то есть когда мы хвалим, мы хвалим всегда наш вкус, что, однако, полностью противоречит хорошему вкусу!», то, памятуя об этом, я могу признать, что фигура Бродского на Высокой трибуне вызывает во мне живой положительный интерес, хотя большая часть его поэзии мне вряд ли по вкусу. Тем не менее, это вещи взаимосвязанные. И человеческий язык, как это подмечено нобелевской речью лауреата – есть важнейший времясвязывающий фактор человеческой культуры, язык, развившийся до связного письма и пришедший по дебрям лабиринта фантазмов Богатого Внутреннего Мира к форме литературы. Помня также и настойчивые речи У.С.Берроуза насчет вирусной природы языка (гипотетически безупречные), продолжаем иметь в виду речевые штампы и клише, хоронящие личностей в коллективном теле социального бреда отношений.

«Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличается от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать тот же самый анекдот трижды и трижды, вызвав смех, оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется «клише».» (И.Б.)

Добавим еще немного Ницше (из «Святого смеха Заратустры», изданных отдельно заметок к «Так говорил Заратустра»): «Чего, собственно, ищут все творящие? Новые языки они ищут; они всегда устают говорить старыми языками: дух уже не хочет приходить к ним в этих слишком уж стертых, стоптанных башмаках.» Стиль общественного мнения – это долгий речевой секонд-хэнд Богатого Внутреннего Мира самоуверенных «грамотных» и анекдотичных «хабалок». Большой имморалист Ницше (а по мнению герменевтика Гадамера – сверхчувствительный моралист, что суть одно и то же) считал впоследствии, что напрасно метал свой бисер перед немцами…

«Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека его реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятия «хорошо» и «плохо» – понятия прежде всего эстетические, предваряющие категории «добра» и «зла»… Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии.» (И.Б.)

Все-таки, еще Ницше: «О вкусах не спорят? Глупцы, вся жизнь – это спор о вкусах и привкусах – и должна быть спором!».

Усиление клиширования сознания, культурная штампизация, давно оставившая шедевры поп-арта курить в саду, усиление «политической демагогии» – приводят не только к утере вкуса, не только к застыванию времясвязывания, но и к откровенной эскалации полицейской системы; в том же коллективном теле в таком случае появляются расхожие ярлыки – «мусора», «мусорское государство» и т.п., что семантически выявляет предельную степень засоренности, замусоренности языкового пространства. О степени засорения можно судить и по общественно транслируемому уровню юмора: наборы штампов и острот галкиных и петросянов в плоских и не очень линзах кинескопов держатся на обильном цементе гримасничанья и артистического кривлянья – кажется, что именно это наиболее смешно (помимо их появлений в желто-светской хронике).

«В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература, не побочный продукт видового развития, а ровно наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература и в частности поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собой, грубо говоря, нашу видовую цель.» (И.Б.)

А также литература, мягко выражаясь, является на дальнейшем видовом пути времясвязывания нашим средством избавиться от регрессивно-риторической истории (историзма), плюс к тому – гипотетически – попыткой изнутри окультурить, переструктурировать и, возможно, уничтожить вирусные схемы языка как заместителя и симулятора реальности. В пользу вирусной природы говорит отрывок из речи Бродского, находящийся в её третьей, поэтической части : «…язык …останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации.»

Поскольку некоторыми культурологами и историками определенный период в развитии русской культуры (избавление от татарского ига, в частности) рассматривается в качестве Перепутья и Столкновения с Проблемой самоидентификации (с кем мы???), то сама задача самоидентифицирования связана непосредственно с языковой мутацией. Запад и Восток. А что Восток?

Исторически явленный пример восточного (дальневосточного в своей крайности) культурного эстетизма и общественно-политического коллективизма интересен или хотя бы примечателен (пусть геополитически и геокультурно, ведь есть некоторые нынешние радетели идеи скорейшего переноса новой столицы России на Дальний восток). Возьмем Японию, как наиболее яркий пример в текущей ситуации глобализма.

В руки попалась хорошая книга «Японская поэзия» (СПб., Северо-Запад, 2000, под редакцией Г.Чхартишвили). «Когда знакомишься с японской поэзией, больше всего поражает устойчивость ее форм.» Причем, эта устойчивость форм считается не закоснелой, но вполне живой и развивающейся без ущерба для эстетики (матери этики). Существуют непрерывность традиции и определенные каноны, которые могут рассматриваться как объекты антропологической классификации. Например, поэзия Вака обрела идентификацию на контрасте с доминировавшим до начала Х века в Японии «китайским стихом» (хотя сама поэзия Вака естественным образом мутировала от китайского стиха «канси»). Каноном Вака являлось устойчивое чередование слогов (помимо семантических отношений внутри стихотворения): чередование слогов 5-7-5-7-7 (пятистишие), 5-7-7-5-7-7 (шестистишие), 5-7-5-7-7-7 (еще одно шестистишие, буквально «песня на камне с отпечатком ноги Будды»). Закреплены были даже названия для строф: верхняя ками-но ку, нижняя симо-но ку. Художественное пространство, таким образом, определенно ограничивалось, стремясь (сугубо с внешней стороны языка) к жестко установленной схеме (фиксации языковой мутации и ее последующей консервации). Нашлись и постоянные эпитеты к определенным словам и понятиям в поэзии: например, «макура-котоба (извечный) …обычно присоединяется к словам «небо», «облака», «луна», «дождь» и т.п. Помимо этого существуют и «ума-макура – географические названия, за которыми закреплено вполне определенное поэтическое содержание». Система ассоциаций японской поэзии Ваку (Танка) изначально стремилась если не к жестко установленной нормированности, то к достаточно незыблемой в темпоральном отношении схеме. «Поэт Сётэцу (1381-1459) писал: «Если тебя спросят, где находится Ёсино, то ты должен сразу же вспомнить, что Ёсино – это цветы вишни, а Тацута – это осенняя листва, и сложить соответствующее стихотворение, обладать же точными знаниями относительно того, где находится, к примеру, Исэ или Хюга, совершенно необязательно»». Есть и другие особенности: «если в стихотворении есть слово «платье», то в нем должны быть слова типа «кроить», «подкладка», «надевать» и т.п.». Семантический объем и образная выразительность выстраивались на синтагмах тонких и максимально обусловленных ассоциаций. Отличие европейской поэзии от классической японской видится автору предисловия сборника (Т.Соколовой-Делюсиной) отличием индивидуализированного взгляда от взгляда истинно холистического. Древняя система ассоциаций, предполагающая определенный «механический» момент узнавания у читателя-слушателя (Ёсино – это цветы вишни, а Тацута – это осенняя листва) в Японии нашла благодатную почву: «Потомки абсолютизировали эту систему, в немалой степени способствуя привнесению в поэзию Вака штампов и общих мест».

С русско-японской точки зрения ума-макура разве не гениален Петр Мамонов с его «Крым – – Мрык»?

Так что же Япония? Ясперсов момент Побега в Искусство на почве страны Восходящего Солнца обрел сонм ассоциативных штампов и общих мест? Япония (вероятно вслед за Китаем) всегда транслировала Западному миру примат Традиции – Традиции в ее неизбывно коллективистском эквиваленте. Чисто экономически Япония давно доказала свою состоятельность – за примерами ходить не нужно, все её бренды и тренды являются устойчивыми экономическими клише. Азиатские этносы кажутся невооруженному взгляду квинтэссенцией коллективистской идеи превалирования массы над индивидуальностью. Хоругви Традиции побуждают японцев к консерватизму и консервации, но ни одна Традиция и Консерва не является тотальной и незыблемой. В японской литературе (прозе в частности) культивируем момент ухода во Внутреннее (Внутреннее как Произведение Искусства/Природы (снова Ясперс), Внутреннее как то Индивидуальное, которое оказывается парадоксально Общим для всех, по крайней мере для одной нации).

Чтобы объяснить это, нагляднее всего обратиться к наиболее доступному и удобному явлению уже русско-японской взаимокультуры – писателю Харуки Мураками.

Поскольку, как я уже отмечал это в недавней рецензии на большой роман Мураками «Кафка на пляже», сверхкрупные вещи этого прозаика менее концентрированы и показательны, нежели его короткие романы, повести и малая проза, то именно жанр короткого рассказа подойдет нам более прочих. Например, изданный в прошлом году сборник рассказов «Все божьи дети могут танцевать» («Эксмо»).

Евровектор сборнику задает тандем из двух эпиграфов – из «Бесов» Ф.М.Достоевского и годаровского «Безумного пьеро». Причем, уже из «Пьеро» выбран кусок о катастрофической разнице между массовым и индивидуальным: «Сто пятнадцать мертвых партизан – и только. Больше ничего. Ни о ком ничего не известно. Были у них жены и дети? Любили они кино больше театра? Ничего не известно. Только сто пятнадцать трупов».

В первом же рассказе «В Кусиро поселился НЛО» неспешную и неотличимую от других жизней жизнь героя нарушает далекое землетрясение в Кобэ. Вяловатое повествование опирается на вполне стереотипные диалоги. И хотя градус дальнейшей странности – не самый большой для Мураками, в этом рассказе заявляется Большая Проблема Идентичности: уход жены мотивирован «отсутствием нутра и внутренней пустотой» у супруга. «– Что, ты в самом деле такой уж пустой? – Может, и да. Не знаю. Но тогда кто мне скажет, что такое нутро?... – Моя мать страсть как любит шкурку кеты. Часто шутит, мол, состояла бы вся кета из одной шкурки. Выходит, иногда лучше, если нутра нет. Ведь так? /Комура представил кету из одной шкурки. Если предположить, что кета – из одной шкурки, то именно она-то и станет нутром кеты.» Без нутра, выходит, не получится. И любое движение героев (и живых людей в мире и по миру) – практически всегда есть бегство, и всегда оборачивается бегством к себе (вопреки стереотипу). Герой рассказа, Комура, движим неосознанным желанием оказаться очень далеко.

Второй рассказ, «Пейзаж с утюгом» – опять та же петрушка: «– Знаете что? – Что? – Я совсем пустая.» Напоминает сцену между стариком и девушкой-хичхайкером из линчевской «Простой истории». Желание суицида выступает как способ побега из собственной неразличимости, пусть в форме прекращения восприятия этой безличности. Пустота и безличность здесь, кажется, не имеют буддийско-даосских коннотаций и манифестируют негативные симптомы, проявляют Недуг.

«Все божьи дети могут танцевать» – коронный номер Мураками в этой подборке, напоминающий лучшие фрагменты из «Слушай песню ветра» и «Пинбола…». Петрушка та же: «С какой стороны ни посмотри – обычный мальчишка». Хотя контекст отношений героя с сектанткой-матерью базируется на её убеждении, что сын – «дитё Божье». Инвазия иррационального в рационализированный мир вырывает героя из коллективной картины и швыряет его в индивидуальный сюрреализм. Сцена спонтанного танца-камлания на пустом ночном бейсбольном стадионе полностью равна катарсическому взрыву глубоко личного религиозного прозрения. Пустота оборачивается Присутствием.

Новелла «Таиланд» – о провале внешнего мира и обыденной жизни во внутреннее пространство героини, для которой жизненно важным (в первую очередь этически) оказывается сон, а не явь; о том, что вина одновременно оборачивается и наружной катастрофой, и отравляющим изнутри ядом. Другая новелла, «Дружище Квак спасает Токио» – с самого начала полный сюр. С той же петрушкой обыкновенного, клишированного человека. Который, как на самом деле и все – уже генетически, оригинален и неповторим, и посему – обладает специальной миссией, способен предотвратить катастрофу; даже в усиливающемся формате параноидального бреда, что – как ни посмотри – только добавляет индивидуальности бывшему «клишированному». В финальном «Медовом пироге» – вновь спокойном, без особенных всплесков потустороннего, рассказе – речь идет об испытаниях любви. В частности, писателя, автора короткой прозы. У героя всё и идет к сугубо внутренней, интимной работе, необходимой для обретения ответственности перед близкими. Сквозным мотивом идет измышляемая для девочки сказка, и все иррациональное, хтоническое и угрожающее, что было в предыдущих новеллах – перекочевывает в детский Внутренний Мир, прорывается в инфантильные сны.

Композиция сборника напоминает землетрясение – тишина, гул, тряска, разрушения, затухание колебаний, тишина. Все шесть рассказов вращаются вокруг катастрофы (землетрясение в Кобэ). Это ось, причина, катализатор, агент влияния. Именно в сборнике «Все божьи дети…» Мураками, на мой взгляд, наиболее выпукло и прозрачно выразил традиционный свой стратегический нарратив Непременного Ухода Внутрь или же Сдвига Платформы Сознания Вглубь – через образ землетрясения (национальной беды). Землетрясение не как форс-мажор, требующий непосредственного описания – с клишированным языком фильмов-катастроф и репортажей-катастроф, но как действующий опосредованно, общий для всех внешний шок-аффект и одновременно с этим – индивидуальный для каждого раскол реальности. Раскол и шок, проявляющиеся широко – от ДНК до карточек социального страхования, от рельс судьбы до оружия внутренней борьбы… Буквальный и метафорический раскол. Эксплозивный и имплозивный шок… Возможно, в прозе у Мураками не так уж много живой интонации (пока герои идут к своим внутренним вселенным), но все его «жертвы истории» (жертвы какой-то истории) наделяются в конечном итоге неоспоримым правом на собственное виденье. Не важно, что они, как и мы, существуют в мире, где кто-то постоянно качает свои права на всеобщий язык. Важно, что их (героев Мураками) усредненность и среднестатистичность в конце концов не оказываются серьезной преградой, когда разверзаются общие места и тавтологические массивы коллективного языка, и когда Провал в личное Внутреннее, Встреча с неизбежным Частным становятся видны читателю (лицу стопроцентно частному и приватному) как феномен, Общий для всех, как суть Нутра всех самоосознающих. Кажущаяся интроверсивность японцев – всего лишь зазор между идентификациями различных культур, а стало быть и между восприятием стереотипов в этих культурах.

У Мураками ни стереотавтология «социального бубнения», ни черный сор механической речи не мешают создаваемой писателем вселенной развиваться – и делать это во внутреннем направлении. Другими словами – в спонтанном и неизведанном направлении. Где не будут абстракцией и идеализмом слова Г.Риккерта: «Индивидуальные деяния не поддаются никакому предсказанию» («Философия жизни»).

Морис Мерло-Понти полагал, что существующий мир существует в вопросительном виде. Как возможность вопрошать себя о себе же и об этом мире. Также возможно, что мир существует просто как непрерывно задаваемый вопрос. Возможно, что этот вопрос в каждое мгновение иной, всегда личный и персональный, постоянно наводящий, порою вопрос в лоб и непременно – задаваемый с интересом, содержащий зёрна ответов, излучающий любопытство, терпеливый в отношении перезаштампованной и отклишированной подростковой речи. Это подростки, интенсивно стремясь идентифицироваться и горячо обучаясь общению («взрослой жизни»), склонны использовать самые тривиальные и паразитические, самые легкодоступные и непритязательные общие места речи. Если не застревать в этом искреннем, но подготовительном возрасте на всю жизнь (и человеку, и человечеству), то беда эта пройдёт. Вопрос же будет задаваться впредь.

А писателей, пуще того, поэтов – их как ни клонируй, двух одинаковых не получишь. Да и не нужна она никому – надуманная одинаковость.

Только, не слишком ли это круто – землетрясение, чтобы все не слиплись в казенный монолит? Или вот, допустим, взрывание смайлика – не слишком ли отчаянный жест? Всё-таки, уж лучше смайлик, в частном порядке. Как жесть лобной доли и жест доброй воли… К тому же это не так глупо, как публичное, через силу поедание Голубого Сала с целью продемонстрировать миру свое к продукту отвращение и свой изысканный внутренний мир, перед последующим изничтожением несъеденных объемов некондиционного изделия.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я