сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 06/06/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Бабка и козы

Светлана Кузнецова (06/06/05)

Козы – упрямые, нехорошие животные. Враги человеческие, посланы нам как напасть за наши грехи. От них много бед, а пользы – ну не знаю, какая от них польза. Разве что молоко. Но единственный человек на моей памяти, который козье молоко любил, была старуха, Ольгина бабка.

Бабку козы почему-то слушались. Артачились, конечно, немного, оттягивая веревку, пока шли в луга, но бабка сильная была, это ей нипочем. Любила она этих коз, Катьку и Машку, до беспамятства –жила одиноко, схоронив своего деда, и привязываться ей больше не к кому было. С родственниками она ругалась сильно. Да и какие там родственники – невестка, мать Ольгина, да Ольга, внучка, – городские. Завреднела бабка к старости, начала уходить в какой-то свой чудной, подслеповатый и оглохший мир. Вот, значит, паспорт, к примеру, у нее пропадет – позабыла, что много лет кряду хоронит свой документ под ватной подушкой в серой нестиранной наволочке. И целый день, покуда помнит, что паспорт утерян (а то – чем дальше жила, тем скорей забывала все обиды этого мира), костерит невестку – мол, украла. А зачем украла? На то она и невестка, чтоб вредность старухе делать, мало ли у ей надобностей – хочет, может, участок на свое имя перевести, а для этого паспорт нужон? – нужон. Куда без паспорта. Вот и получается, что выкрала. А как приедет невестка, бабка уж не помнит, за что на нее надо злиться, но само чувство, как ей от него больно было, – это она помнит, застарелую свою обиду помнит. И зачнет тогда невестке выговаривать, чтоб побольней уколоть: а вот не отдам участок, не отпишу в завещании, останешься с кукишем. Мой участок, мой дом – и все тут.

Бабка жила огородом и козами. Утром – прокислое козье молоко, свежее не пила, держала в холодильнике, блюла сохранность своего добра. Только тот продукт употребляла, который надо было уж употребить, чтоб не запропал. После такого завтрака – в огород, полоть, собирать паданцы. В обед – коли не забудет – хлебную тюрю с тем же молоком или щец – капустка с луком. И снова – клубнику собрать, сахаром засыпать, чтоб не пропадало добро, козам сходить за ветками. Вечером – поливка грядок из шланга. Один, значит, конец на кран в кухне надеть, в окно шланг просунуть – и поить земельку свежей водицей. Вечером, когда все дела сделаны, – самая муть и начиналась. Сидит, прямая, на табурете, помертвевшая, и глядит в угол – на темную Богородицу. Маята без дела. И начинает тогда старая дурная головушка думать, все обиды, за век понесенные от людей, вспомнятся, все застарелое раздражение выходит, застит, мутит разум. Вот был у нее муж, а теперь нету. Куда дели? Все ведь невестка, змея запроклятая, виновата. Вот тоже, ходила все Глашка кудлатая, хромая карга, с прыщом во всю щеку – пенсию носила. А теперя вон к соседям зайдет, – значит, пенсию занесет, а к старухе не суется. Это как понимать? Это, следовательно, ее, кровные, старухины деньги другой кто-то получает? Это невеста все, на себя перевела. Это надо на почту сходить – разобраться, учинить им, извергам, честную расправу. Но на утро-то оно забывалось, куда надо сходить, – земля спасала и козы от горьких дум. Богородица из угла слушала ее беды и молчала. Городские, Хосподя, – с презреньем шептала старуха и шла, мутная от горя, укладываться спать.

Сдала она, когда померли ее козы. В одночасье сдала – осунулась, прежнего несгибаемого презренья в осанке уж не стало, словно переломило ее надвое, говорить стала жалобно, все заискивающим тоном, хныкать да жаловаться невестке, как приезжала проведать, что, мол, сметанки ей охота, и чтоб денежку оставила – она пойдет в магазин и купит себе пряников и сметаны. Невестка, чтоб отвлечь старуху от слезливых жалоб, заводила с нею разговор.

– А вот расскажите, Елена Егоровна, какой в молодости-то были?

– Хорошая была, – умильно начинала старуха, память у нее жила теперь вспять: все вспоминалось прежнее, чем дальше, тем лучше, а настоящее все как в дыру проваливалось, не помнилось ничего – ни прянички, ни сметанка, ни денежка, которую страсть как хотелось заполучить от городской невестки.

– Такая была хорошая – сласть, – высказывалась она с поглупевшим от счастья лицом. – Ухажеры, как мухи на мед, проходу не дают. А на сеновале с одним было, прямо страсть как он распалился. А красавец был, соколик, девки так вкруг него и вились. А мы как родители отлучились – мы с ним шасть в сено, покололись все трухой и соломой. А хорошо было, страшно сказать, как хорошо.

Внучка, Оля, смерть бабки объяснила просто: мозги заплыли жиром. То есть, конечно, это не просто – ой, как не просто, – но так растолковала непонятную смерть медсестра.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я