сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 16/05/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

В дороге (под редакцией Владимира Иткина)

Эхо голосов на проселочной дороге

Предисловие к рубрике

Владимир Иткин (16/05/05)

Позвякивая колокольчиками шутовского колпака, я приступаю к нелегкой теме – описанию несуществующей литературы, «литературе голоса», которая живет, возможно, только в моей голове. Впрочем, если принять во внимание, что голова у меня – шар, продырявленный во многих местах, а из дырок с разной степенью интенсивности дует ветер, если принять за аксиому неоправданность понятия моя голова, то, возможно, появится надежда на то, что «мой» опыт, моя некрепкая связь с чем-то по-настоящему классным, есть достояние змеящейся и разноцветной паутины причинно-следственных, беспричинно-следственных и никому ничего не должных элементов, которые образуют не только «мое сознание», но и сознание определенного круга «индивидуализированных врубов», чьи тексты вам предстоит увидеть в этой рубрике.

Начиная разговор о «литературе голоса», я хотел бы, чтобы вы вспомнили одну из лекций Мераба Мамардашвили о Прусте_ 1. Голое, «объектное» описание-видение прекрасной девушки не дает возможности влюбиться в нее. Свод правил о добре не дает возможности определить поступок как добрый. Откуда тогда все это берется – осознание влюбленности, доброты? Из темноты, но не мертвенной тупости и невежества, а темноты «наполненной». Наполненная темнота не равна бессознательному. Она – необходимое дополнение к активному переживанию. Активное переживание – твой голос, рождающийся из темноты, твой отклик на Другое, «У тебя – «вокация». Во французском сохранился корень «голос», то есть ты окликнут. Ты окликнут и тем назначен, а потом стемнеет, но в темноте идущий не знает пути. В темноте уже ничего не увидишь. Этот процесс и есть то, что я называю словом «вокация», предназначение, призвание. О чем и напоминает нам ницшеанский образ «вечного возвращения тождественного» Не сделал, не реализовал впечатление? Так будешь, как в дурном сне, вечно повторять один и тот же до-жест, одно и то же до-слово, одно и то же «намерение полёта» вместо самого полета».

Это один тип голоса – Твоего деятельного голоса, который тесно связан с той Эмоцией, которая позволяет оживить мертвенность механистичного мира.

В этой лекции Мамардашвили обращается к Декарту с его «cogito ergo sum»: голос для него – деятельное мышление и одновременно чудесное восприятие Другого. Мамардашвили здесь говорит о наполненной темноте и одновременно предлагает нам выйти на трассу – пустынную или оживленную, – вместо того, чтобы оставаться дома в бездействии. Однако обратимся к другому философу, столь же причастному нашей дорожной тематике. Мартин Хайдеггер в «Разговоре на проселочной дороге»_ 2 предлагает познать мышление через не-мышление, отрицание мышления, отрешенность. Край, Gegnet, бесконечный простор (ощущение такого простора знакомо каждому выходящему на трассу) являет себя нам, а мы, в это время, лишь пребываем в ожидании. Простор, отрешенность и, наконец, Смерть у Хайдеггера также обладают своим «голосом».

Понять это сложно и моя интерпретация Хайдеггера, может быть, далека от истины, но так или иначе здесь мы видим другой тип голоса: голос Ничто, являющего себя нам и через отрицание «выпукло» показывающее Что-то, а именно наше мышление и существующие Вещи. При этом мы не активны, мы пребываем в отрешенности и лишь позволяем впустить в себя Ничто_ 3. Это «впускание» тоже обладает голосом.

Попытаюсь проиллюстрировать этот второй тип голоса примером из своего собственного опыта. Я помню свое состояние полнейшего отчаяния, когда мне надо было осознать черные дыры, пробелы в памяти, которые я неожиданно явственно ощутил во время вроде бы обычного бодрствования. ВСЕ вокруг оказалось дискретным, будто череда проявленных и засвеченных кадров на кинопленке. Засвеченные кадры вовсе не были той «конструктивной темнотой», о которой писал Мамардашвили, а просто (Господи, как ужасно это просто!) пробелами. Возможно, это было ощущение себя как сломанного механизма… Но нет, пробелы орали, выли. Выли через меня. И более подходящего эпитета я подобрать не могу.

Об этих двух типах голосов было сказано многажды. Но для меня здесь важно не то, что об этом было сказано. Я говорю о фиксации нашего реального опыта – тех состояний, которые являются основополагающими для «литературы голоса». И вот еще что. Про-живая маркированное «голосовой эмоцией» Нечто или Ничто, мы освобождаем себя от разговоров о постмодерничности с ее нарочитой игрой, об усталой пост-постмодерничности с ее ненарочитой игрой, мы освобождаем себя от разговоров об актуальности и литературных направлениях. Мы живем в смерти и умираем в жизни – мы орем, поем, танцуем, смеемся и это… Это единственная возможность свалить! Отправиться в путешествие по дорогам, может быть, даже не слезая с дивана. Ну, то есть, речь идет о свободе. Ведь «мерцающая мышь» Введенского, которую упоминает Мамардашвили в той же лекции, существует и вдруг появилась в тексте не только для наших размышлений о природе мышления. Она орет, она поет эта мышь, она мерцает – разве не так?

Итак, голос. Наш голос-отклик. Наш голос-медиум. Голос, разрушающий гегемонию визуального, увиденного, похожего, – которой все больше и больше подчиняется современная литература. Голос, парадоксальным образом проговаривающий целостное восприятие_ 4. Голос свободного текста, который отражает нашу свободу. Голос перформанса, лишенного идеологии – в том смысле, что недостаточно лаять собакой, чтобы ощутить свою связь с ощущаемыми, существующими в структуре, но непроговариваемыми основами бытия.

Когда я обдумывал это небольшое эссе, первой моей мыслью было обыграть и про-говорить известный манифест Казимира Эдшмида «Экспрессионизм в поэзии»_ 5. И действительно, плоть текстов экспрессионистов (и вышедших из того же круговорота битников) наиболее близка тому, о чем я писал до сего момента. Но мысль о том, что я, помимо своей воли, ввожу термин «пост-постэкспрессионизм» (ведь постэкспрессионизм уже был) была столь похабна, что меня чуть не вырвало. Я ведь хотел… И опять я звякаю бубенчиками: я хотел показать, что несмотря ни на что, мы держимся за сверкающую, золотую нить. Маленькие в большом. Слоноподобные в маленьком. И тут я все-таки не могу удержаться и процитирую Эдшмида: «Закон экспрессионизма не есть закон разрушения, но, наоборот, стремление к структуре. Предложения укладываются в ритм не так, как обычно. Они во власти мелодики и словотворчества, но в этом нет самоцели. Предложения объединяются духом в цепь. Они сочленяются, проникают друг в друга, не связанные буфером перехода, эластичной показной психологии. Описательное, обсасывающее предмет со всех сторон исчезает. Исчезают слова-вставки. Слова проникают во все. Не непривычная форма определяет уровень художественного произведения, непреходящее. Искусство (с ее формой) – лишь этап на пути к Богу».

Отбросив специфику эпохи и исторический протест экспрессионизма против натурализма (впрочем, актуальность этого протеста мы видим и сейчас, какие бы [пост]постмодернистские формы натурализм не принимал), вчитавшись в тексты, мы видим, что ядро экспрессионизма – это опыт нашего, именно нашего бесконечного трипа, не иронического, но юмористического (вспомните противопоставление иронии и юмора у Кьеркегора), со всеми последствиями вроде мандариновых деревьев и мармеладного неба, мерцающих мышей и порезавших лапу кошек, статуй форели и саблезубых тигров из наших снов…

В русской литературе не было экспрессионизма, не было битничества, не было ни 1967-го, ни 1968-го года. Впрочем, мы всегда опаздывали. Зато был Хлебников и ОБЭРИУ, но давно – так давно, что мы уже почти забыли. Я не предлагаю вновь входить в одну реку, мы будем жить настоящим днем, и может статься, у нас что-нибудь получится.

Пожалуй, на сегодня хватит.

Мы с вами остаемся на проселочной дороге. Машины здесь ходят, но редко, и поэтому думать исключительно о серьезном не следует, иначе возникнет опасность, что вас никто никуда не возьмет. Чтобы не умереть со скуки, посмотрите на придорожный столб. Там написано:

ИСТОРИЯ ЭПИМЕНИДА

К столбу прилеплена бумазейка:

Эпименид. Сей доблестный муж, как говорит Феопомп и многие другие, был сыном Фестия, родом Критянин из Кносса, внешне отличавшийся длинными волосами. «Ибо и я – порождение Селены прекрасноволосой» – цитирует Эпименида Элиан. Был Эпименид великим травником, любил воскурения, а друзей своих, как писал в «Политике» Аристотель, называл не «сотрапезниками», а «однодымниками». Посланный однажды отцом в деревню за овцою, он отклонился в полдень с дороги и проспал в некой пещере пятьдесят семь лет. Поднявшись после этого, он стал искать овцу, думая, что спал недолго. Так и не найдя ее, вернулся в деревню и застал там все изменившимся до неузнаваемости, а имение принадлежащим другому владельцу. В недоумении он снова пришел в город, но там, войдя, в свой собственный дом, столкнулся с людьми, которые спрашивали его, кто он такой, пока не нашел младшего брата (тогда уже старика), который поведал ему правду. Благодаря своим познаниям в травах и мудрости, которую, как рассказывает Максим Тирский, он получил во время своего пятидесятисемилетнего сна, общаясь с богами, как-то Эпименид спас Афины от чумы. Сделал он это так: взял белых и черных овец, пригнал их к Ареопагу и пустил оттуда идти куда хотят.


1 Мамардашвили М. Из лекций о Прусте // Ad Marginem'93. Ежегодник Лаборатории постклассических исследований Института философии РАН. М.: Ad Marginem, 1993. С. 224 – 248.

2 Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М.: «Высшая школа», 1993. С. 112-133.

3 Здесь уместно вспомнить маленькую новеллу Кафки, «Прогулка в горах»:

«Не знаю, — воскликнул я беззвучно, — я не знаю. Раз никто не идет, так никто и не идет. Я никому не сделал зла, мне никто не сделал зла, но помочь мне никто не хочет. Никто, никто. Ну и подумаешь. Только вот никто не поможет мне, а то эти Никто-Никто были бы даже очень приятны. Я бы очень охотно — почему нет? — совершил прогулку в компании таких Никто-Никто. Разумеется, в горы, куда же еще? Сколько их, и все они прижимаются друг к другу, сколько рук, и все они переплелись, сплотились вместе, сколько ног, и все они топчутся вплотную одна к другой. Само собой, все во фраках. Вот так мы и идем. Ветер пробирается всюду, где только между нами осталась щелочка. В горах дышится так свободно! Удивительно еще, что мы не поем».

4 Это в чем-то пересекается со словами Андрея Левкина: «Скажем, ну вот просто ощущение других людей, свои чувства к людям – их же странно проецировать на слух-вкус-цвет-запах. Есть, значит, какие-то еще структуры в человеке, органы еще какие-то, один из которых воспринимает эти ощущение в целом, а не в разбивку. И тут нет никакого специального «визионерского» противопоставления – все это вполне присутствует всегда». См.: <ссылка href="http://www.topos.ru/article/3513 ">www.topos.ru/article/3513</a>

5 Эдшмид К. «Экспрессионизм в поэзии» // Называть вещи своими именами. М.: «Радуга», 1991.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я