сегодня: 20/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 27/04/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Бумеранг не вернется:
Лицо со шрамом (Без лица)

Евгений Иz (27/04/05)

/Чак Паланик «Невидимки», М.: «АСТ», «Транзиткнига», 2004/

Роман посвящается Джоффу, Ине, Дженет и Патриции, которых мы вряд ли узнаем, как мы уже знаем Чака Паланика. Которого мы уже любим, как любят того, в ком уже что-то распознали. О том, что любить людей можно лишь узнав и распознав их – об этом роман «Невидимые монстры», в русской редакции превращенный просто в «Невидимок». Книга о том, что по-настоящему любить – это узнавать и распознавать, тоже по-настоящему, других и себя. На самом же деле, «Невидимые монстры» гораздо увлекательнее, непредсказуемее и нетривиальнее этой простой и расхожей формулы (формулы любви).

На мой взгляд, эта книга легко попадает в число пяти лучших переводных, изданных в ушедшем году. Также это один из предварявших «Fight club» романов, которые составляют честь и славу их автора. То есть, иными словами, Паланик одинаково хорош во всяких своих крупных вещах, поскольку пишет всегда одну книгу – одинаково опасную, напряженную, взрывную и заразительно-проникновенную. «Невидимки» по непристойности сравнимы с паланиковским же «Удушьем». То есть – не более. Все-таки, несмотря на приведенные на обложке аннотации, Паланик – совсем не «Уильям Берроуз нашего времени». Он не из этой оперы, хотя всю оперу в отрасли давно рвутся поименовать единой империалистически неделимой Альтернативой. В чем-то Паланик лучше, в чем-то скромнее, но в основном – это иной тип повествования и письма.

«Невидимки» – это настоящая греческая трагедия. Да что там греческая трагедия, это какой-то просто мутагенный вариант древнеегипетской мистерии Исиды и Осириса. (Неспроста псевдоним одного из героев звучит как Сет?) То есть – практически непредсказуемый вариант инцеста и семейной войны. Интересно, что подобные сюжеты (в их общих чертах) мы сможем легко отыскать в желтой мерзкой размножающейся бульварной массе палп фикшена с его мягкими обложками, ложнопозолоченным тиснением, локонами у декольте и рыцарями в слаксах и сорочках с романтическими рукавами. Но до таких высот, как в «Невидимках» мыльный жанр не поднимался никогда; все мыло на такой высоте превращается в какой-то футуристический гель для просветления оптики НЛО.

История фотомодели (элитной), с которой произошло злоумышленное несчастье (покушение), и которая потеряла свою былую красоту (половину лица – всю нижнюю челюсть). Помимо этого, весь роман пронизывают травестийные ходы, отмутировавшиеся от средневекового балаганчика. Поэтому в романе столь коренна и значима тема транссексуальности, трансвестизма и смены пола. Shemale – оказывается, совершенно нормальный человеческий персонаж для литературы (вполне массовой, а не альтернативной), начиная года с 1999 (год первого издания «Монстров»). Призрак боевика оборачивается псевдодетективом, который на поверку обнаруживает все свойства сатиры (как часто пишут модные и немодные критики – «свифтовской сатиры»), а уж в сатире этой за версту видны огнеупорные, водонепроницаемые и устойчивые к меди фрагменты романа воспитания, прозы воспитания чувств, большого пароля в общечеловеческий моральный портал взаимоуважения и доверия. Таков жанровый американский пирог, хотя, если смотреть по чистой воды нарративу, то это – не менее традиционный вид исповеди, раскатанный умелым пером по всей Америке в качестве классического роуд-стори. Ну и, как обычно у Паланика, в «Невидимках» – всё о любви, несмотря на едкие и отвратительные подробности и неукоснительный справочно-энциклопедический режим.

Это история о том, как люди (все люди вообще, все население планеты) бегут от чего-то. О том, что всем есть (находится) от чего бежать. О том, что бегут, как и можно философски предположить, всегда от самих же себя. О том, что прибежать от себя можно только к себе настоящему, в иных случаях всегда будешь промахиваться и впадать в прежнее кольцо (Паланик двигает метафору телеэфира: снимаемые не могут отвести взгляда от себя на мониторах транслирования, хотя изображение на монтиоры поступает от камер, в которые снимаемые уже не смотрят, потому что увидели на мониторах себя – и т.д.). Еще это о родителях и детях, о той вещи, которую несмотря ни на какие снобистски-прогрессистские заявления, придется и дальше называть «разрывом/преемственностью поколений». Это о родных, которые максимально отдаляются только с тем, чтобы иметь надежду на подлинную близость (подано, разумеется, чуть жестче и безжалостнее, чем в фильме Михалкова «Родня»). Еще это – у Паланика на это нюх, глаз и зуб – забавные аферы авантюристов неясного социального и полового признака. Еще это – о том, что «Красота – сила, равно как деньги, равно как оружие». Это о убийце, жертве и свидетеле, роли которых надежно перепутаны Богом в его телешоу. И это об убийстве, жертве и свидетельствовании против себя и в пользу других (и наоборот). Также это о том, как тело Жанны д*Арк соединилось однажды с кислородом в химическом процессе окисления. А еще – о том, что не красота спасет мир, а мир спасется от страшной силы красоты путем спрятывания за покровами тайны, методом уходя от гипертрофированного «Я», способом обуздания лязгающего искусственными челюстями («копии, копии, копии…») эго. В этом и состоит «жажда трагедии» главной героини. Стушевывание и замазывание непроницаемым мраком собственного «Я» поначалу кажется ему же трагедийной формой повествования-проживания. Но – эпифания будет, Паланик беспощаден к насущному, но утвердителен в смысле христианской надежды. Пусть помазание совершат старые трансвеститы, а герой-горе-любовник сорвет покровы с чужого жениха накануне брачной огненной геенны. Пусть ребро удалили адаму лишь для придания его талии женских очертаний, а устами бывшей топ-красотки глаголет не истина, но сугубо нёбные и носовые звуки. Всё равно всё будет восхитительно ровно на 300 страниц. С обычными паланиковскими повторами-реверсами, с характерной его семантической эхолалией, грубой, но точной порезкой и перемиксовкой временных отрезков, с оригинальным смешением отталкивающей мерзости и необъяснимой лирической лепоты. Воистину, пересказывать сюжет нельзя категорически. Ни в коем случае. Хотя, даже если и пересказать – нудно в чтении не будет. Этот дядечка – Чак Паланюк – он еще не выдохся. Вам интересно почему?

«Будущее превратилось из надежды в угрозу. Когда это произошло?»

«Во мне нет ничего первоначального. Я – совместное усилие всех тех, кого я когда-то знал.»

«Тот, кого ты любишь, и тот, кто любит тебя, никогда не могут быть одним человеком.»

Это просто части посланий, которые герои пишут в Сиэтле на башне Спейс Нидл на открытках с изображением старых представлений о ненаступившем сейчас будущем, и выпускают эти открытки на ночной ветер, дующий куда-то в прошлое.

Мучительно и некрасиво пытается появиться на свет новый человеческий вид в последней сверхдержаве мира. Но усилия этого вида достойны внимания и сочувствия. Как усилия всякого вида вообще. Потому что вид – это, наверное, и есть проявление чьего-то внимания и сочувствия. Вам интересно – проявление внимания и сочувствия по отношению к чему? Этому дядечке – тоже.

«Мама вопросительно смотрит на меня:

– Ты наверняка знаешь, что презерватив следует надевать на половой член сразу после наступления эрекции? Я накупила бананов, несмотря на то, что сейчас они страшно дорогие. Подумала, если тебе требуется практика, они просто необходимы.

Это ловушка. Если я отвечу: «Да, конечно, я натягиваю резинки только на возбужденные члены», – папочка заведет длинную поучительную речь о нравственности. Если скажу: «нет», тогда буду вынуждена все Рождество напяливать презервативы на купленные мамой бананы.»

«– То, чем я занимаюсь, бессмысленно, нелепо, пагубно. Все, у кого бы ты ни спросила, правильно ли я поступаю, ответят: «неправильно». Именно поэтому я и захотела идти именно этой дорогой… Ты понимаешь меня? Все мы настолько привыкли, что нам твердят: не совершайте оплошностей. Я посчитала, что если отважусь на наибольшую из возможных ошибок, то получу шанс вырваться из оков и начать жить поистине свободной настоящей жизнью.

Как Христофор Колумб, отправившийся однажды на край света.

Как Флеминг с его плесневым грибком.

– Настоящие открытия человечества порождены хаосом! – орет Бренди. – И посещением тех мест, которые считаются запретными и проклятыми.»

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я