сегодня: 21/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 06/04/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Вниз по лестнице, ведущей в вверх №1

Игорь Клех (06/04/05)

Вниз по лестнице, ведущей вверх

Существует мнение, что расширение эстетики ведется путем освоения маргинальных жанров – что Пушкин отталкивался от альбомной поэзии, Блок многим обязан цыганскому романсу, еще кто-то – лубку или комиксу, а в наши дни – сетевой графомании. С не меньшим успехом можно утверждать, что происходит также встречное движение – когда опера этажом ниже становится опереттой и т. д. Свидетельством тому один частный случай: как постмодернизм из личной драмы художественных радикалов и проклятия эрудитов превратился усилиями газетных острословов в забаву – а затем, под давлением издателей, в подобие витаминизированного эстетического силоса для двуногих.

Под литературой ХХ века жирную постмодернистскую черту подвел Борхес и куда менее талантливые, но тем более решительно настроенные французские постструктуралисты. Прорвать выставленное последними ограждение из красных флажков одним из первых решился их коллега – профессор и «метафизический предатель» Умберто Эко. В образовавшийся прорыв устремились британец Фаулз, немцы Грасс и Зюскинд, сербский профессор Павич, из наших – Пелевин, Сорокин и Акунин (аки щука, рак и белый лебедь). Хотя пионерским и вершинным в постмодернистском жанре эстетического самоудовлетворения стоило бы признать фантастический роман Булгакова «Мастер и Маргарита», предвосхитивший смутные ожидания читателей и всплывший в нужный момент в нужном месте. Сообща постмодернисты второго, «коллаборационистского» призыва оплодотворили подготовленную почву, разрыхленную писателями-фантастами (от Толкина до Стругацких). Тогда к делу подключился третий, уже сугубо коммерческий эшелон – Перес-Реверте, Коэлья, Андахази, Бас, Вальгрен, всех и не перечислить. Сегодня на общем поле фантастов, сказочников и постмодернистов под присмотром заботливых пастухов пасутся уже десятки миллионов читателей. Фэнтези и фикшн оказались синонимами. Давно миновали времена, когда признание добывалось художниками у аристократов, королей, пап и генсеков, теперь оно собирается с миру по нитке голому на рубашку, что намного рентабельнее (да и, положа руку на сердце, мера свободы всех участников существенно больше – еще в позапозапрошлом веке Адам Смит показал, как рыночные отношения позволяют людям выйти из феодальных «банд» и тем ослабить социальные путы). Другой вопрос, что числитель культуры «худеет» с ростом знаменателя – желание нравиться всем дегенеративно по своей природе. Занятно, ведь: мало кто в отдельности настолько дебилен, чтобы являться адресатом наглой рекламы и пропаганды, но всех сообща они окормляют весьма эффективно. Видимо, пропорция кумиротворцев, идолоборцев и конформистов, не взирая на весь технический и социальный прогресс, остается величиной неизменной. Миром движет инерция коловращения, и стадный инстинкт, надо полагать, жизненно необходим и мотивирован биологически (млекопитающим известны основные формы власти над себе подобными, и даже проституция явно старше человечества и практикуется стрекозами). Губителен конформизм только для тех считанных процентов популяции, чье назначение – мутация, то есть творчество в узком, первопроходческом смысле, своего рода «разведка боем». Но никакого снобизма и ницшеанства. Спрос с каждого только: насколько он был хорош на своем месте? Пусть даже в роли картинного мерзавца (сказано же было, что окончательный суд не нам принадлежит – и еще что-то про мутное стекло).

Вернемся, однако, на литературную почву. На наших глазах разыгрывается запоздалое расслоение структуры чтения, и предпочтение современных сочинений в жанрах фикшн с уклоном в фэнтези все в большей степени становится признаком культурного потребительства и инфантилизма. Постараемся все же не требовать от такой литературы ничего иного, кроме изобретательной выдумки и толики познавательности, а от опростившегося постмодерна и того меньше. Их родовыми признаками являются: утоление глубоко периферийного спроса на экзотику, ходульность конструкций и легковесность «роковых страстей». То есть, сугубо мещанский набор, увиденный Оруэллом в картинах Дали, например (Оруэлл, конечно, перегнул палку – живописец Дали отменный, а его параноидально-критический метод вполне соответствует скудным ужимкам и гримасам нашего подсознания). Здесь возможны определенные удачи, когда писателем открывается новое направление (например, «Имя розы», еще лишенное удручающей имитации серьезности) или столбится тема (как в «Жестяном барабане» или «Парфюмере»).

Досадно, что в преддверии столь значительных перемен почило в бозе поразительно живое до поры русское литературоведение, что обезоружило литкритику и лишило текущую словесность, таким образом, органа надындивидуального самосознания. Остается попытаться разобраться в ситуации на ощупь.

Итак: неумолимо сужается, подобно шагреневой коже, сегмент художественной литературы, понимаемой как особое искусство, сопряженное с художественными открытиями, чреватое эстетическими потрясениями и в идеале нацеленное на создание шедевров. Можно плакать или смеяться, но сегодня любое «худло» (на сетевом слэнге) сделалось элитарным и выглядит старомодно. Здесь не место рассматривать причины случившегося, главнейшая из которых – нарциссизм авторов, развившийся на фоне победы эгалитарных настроений (какой-то остряк пошутил, что ноосфера имеет определенный объем и с ростом народонаселения поглупение неизбежно – ну или, мягче говоря, усреднение способностей и потребностей по нижнему пределу). С оскудением страсти и уменьшением разницы потенциалов, непоправимо падает напряжение в цепи между автором, книгой и читателем (суть не в том, что автор сверхчеловек, а в том, что он другой, и теряя статус внеположенности или отказываясь от него, он становится не способен исполнять свое назначение, как испорченный градусник).

Формально более косная беллетристика также обладает некоторыми признаками искусства слова, но в ней описательное начало всегда превалирует над творческим. Ее задача – продуцирование утешительных историй из полуфабрикатов. Принципиальное эпигонство делает ее бессмертной. Именно беллетристика смиренно поставляет сценарный материал для кино, поскольку вся она «о жизни» и вся «для людей». Ее можно было бы уподобить литературному чистилищу, где об аде, рае и искусстве не говорят и не спорят. Хотя, когда она выходит на новую предметную или проблемную область, прорывы знакомы и ей.

Одним из последних явился вал литературы полукровок, или так называемых этнических химер, захлестнувший западные книжные рынки: все эти откровения и прозрения вдруг заговорившей о своих проблемах китаянки, рожденной в США, или индуса, немного поучившегося в Англии, полжизни прожившего с марокканской женой в Судане, а после развода с ней взявшегося за перо и осевшего почему-то в Берлине, – кто они? (Сюда же примыкают, хоть и не могут быть причислены некоторые наши эмигранты, как не отказавшиеся от родной речи.) Во всяком случае это свежо и адресовано вполне взрослым людям, которые все решительнее (а в западном мире уже давно) предпочитают книги в жанрах нонфикшн – и, кажется, не без оснований. Максимум художественности, который они позволяют себе (за исключением классики, состав которой пополняется все более избирательно), это биографии и эссеистика.

Конечно, в состав взрослого чтения вполне могут входить развлекательные жанры, но при этом не стоит путать их и смешивать даже с занимательной беллетристикой. Отличительный признак этого сорта литературы – резко возрастающая роль воображения. Хотя из-за слабого сопротивления материала и малого числа ограничений воображение здесь легко приобретает волюнтаристский характер и скатывается в фантазирование, отчего персонажи делаются условными, а конфликты игрушечными.

Именно на этом поле резвится сегодня постмодернизм третьего призыва (после Борхеса-I и Эко с Павичем-II), окончательно перетекший из художественной литературы (где отливаются образы и куются формы) через беллетристику (где они испытываются) в коммерческое чтиво с претензией (где тиражируются). Кстати, нечто похожее уже наблюдалось пару веков назад, когда на стыке исторического и авантюрного жанров с профанной мистикой развился так называемый готический роман. Очень скоро этот род литературы породил институт литературных негров (красивая метафора: сочетание рабского труда с пребыванием в тени), сегодня на смену им пришли продюсирование книг издателем, артельный подряд и щедро проплаченный пиар, что перестает уже порицаться и отрицаться. Производство – так производство, не умением – так числом. Самый плодовитый автор и есть самый успешный, – время сериалов на дворе. Тысяча и одна ночь, короче. Акунин стал к конвейеру и вызвал на капсоревнование Донцову. Сорокин поостыл к концептуализму, а Проханов к коммунизму – когда стало возможным нафантазировать на загородный дом. У издательского корыта правые выстроились в очередь справа, левые слева. Рынок – великий миротворец. И все бы хорошо, если бы при этом продавались только труд и продукт.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я