сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 03/03/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Антимимесис №1. Топография внутреннего города.

Владимир Иткин (03/03/05)

Вступление

В своих пафосных, но зачастую маловразумительных «письмах Вовы» я попытался сформулировать ценность Зачарованного Места – зыбкого, но очень реального пространства, куда приходит читатель книги. Это место дышит свободой, оно свободно от гнета индивидуальности, оно полно неслужебных вещей, которые вовсе не обязаны иметь какие-то определенные функции.

При этом Зачарованное Место очень интимно, очень дорого каждому из нас. И здесь нет никакого парадокса. Зачарованное Место часто возникает спонтанно и творится не нами. В мир Зачарованного мира мы приходим как гости. Мы выхватываем какой-то фрагмент пространства, «обживаем» его. Мы чувствуем непроницаемую инаковость вещей Зачарованного Места. Они – другие. Не мы. Мы вживаем их в себя. Наше сознание – лишь инструмент для их вживления. Но нас нет – живые, по-настоящему живые именно они, свободные вещи в свободном пространстве.

Наши эмоции, интимные эмоции крепко связаны с этими вещами-в-пространстве. Более того, только в связке с ними они и существуют. Из одного такого места один Я перепрыгивает в другое место и становится другим Я. Одно это место или их много? Города, которые нам снятся, это один город или много городов? Почему из бесконечной череды Мест мы выбираем только одно или несколько?

Я пытался нащупать точное определение Зачарованного Места. Через осознание междумирья психоделического трипа, через сновидение. Но, пожалуй, главное, о чем не было сказано – именно об этом я хочу попробовать сказать сейчас, – что Зачарованное Место – это наш внутренний интертекст, определенный набор текстов-пространств-ощущений, которые сформировали наш внутренний мир в детстве.

Внутренний мир не в смысле – личность. А в смысле – пространство. Где-то глубоко в нашем подсознании есть такое пространство, где из земли прорастают цветы и деревья, возникают города, со своими лабиринтами и помойками. Самое забавное, что некоторые разные люди живут в одном городе. Зачарованное Место – одно для нескольких или многих. Пример отражения Зачарованного Места – внутренняя Москва, Петербург, какой угодно другой город, которые мы постоянно видим во сне и который, как показывает практика, мы можем делить с другими людьми. Интересно, что Мы привыкли пользоваться Атласом автомобильных дорог, но в создании подобного атласа для нашего внутреннего города чудится что-то фантастическое.

Справедливости ради, стоит сказать, что и с обычным атласом возникает много проблем. Наряду с банальными одинаковыми атласами, я бы выпустил серию совершенно различных атласов, где те же самые дороги отличались бы по длине. Потому что полное совпадение пространства – внешнего и внутреннего (тут нет особой разницы) – встречается достаточно редко.

Топографию Зачарованного Места можно было бы назвать и набором клише, которые мы усвоили и законсервировали: от рождения до юношеского возраста, того момента, когда внутренний город построен и уже способен либо оставаться таким же, либо прирастать новыми улицами, либо разрушаться, гнить и так далее. Надо сказать, что попытка проникновения во внутренний город предпринималась в 20 веке многажды – от Джойса и Арто до Акер и Нуна, однако все они были излишне агрессивны, и результатом разрушения сна и яви становилась полнейшая дезориентация, по сути своей противоречащая созданию внутреннего Атласа.

Подвожу маленький итог. Не рефлексия и этика составляет основу Зачарованного Места, но осязаемая вещественность и наша вовлеченность в определенные, усвоенные в детстве пространственные отношения. Зачарованное место значимо для нас, поскольку зафиксировано и маркировано острой непроговариваемой эмоцией. Эмоцией счастья, грусти, страха и т.д.

Поскольку единственный критерий оценки внутренней читательской топографии – это мы сами, я буду говорить преимущественно о своих собственных ощущениях. То, что я предлагаю, едва ли можно назвать литературоведческим методом, но все же имеет некоторую прикладную ценность. Более того, я попытаюсь сформулировать поле существования таинственного писателя-ребенка , о котором лишь намекнул в «Вовиных письмах».

Игрушки

Вполне вероятно, что неслужебные вещи в Зачарованном Месте – это игрушки, которыми мы играли в детстве. Детство наполнено тем, что Шкловский называл остранением: «дать ощущение вещи, как видение, а не как узнавание». Пока игрушка новая, пока ей можно играть, пока мы ее видим и воспринимаем как новую, у нас не возникает желания спросить: «Зачем она? Почему именно она? А не похожа ли она на те, что были раньше?» Радость от книги как от новой игрушки. А теперь возьмем восприятие книги в более взрослом возрасте. Скажем, Достоевский. До сих пор, когда я его перечитываю, намного большую ценность, нежели этические и богоискательские проблемы, для меня имеет его внутреннее душное, замкнутое, но уютное и одновременно огромное пространство и герои-солдатики, расставленные внутри. Солдатики – не как прообразы людей реальных, безо всякого мимесиса. Мне не важно узнать их, мне важно поиграть с ними. Как только текст работает на узнавание, подключается мыслительный аппарат и никакого просветления мне уже не гарантировано. Речь здесь вовсе не идет об аутичности, хотя по всем показателям описанное восприятие текста подходит под модель дискретного сознания дебила. Существующие в пространстве вещи-игрушки объединены непроговариваемым, но очень ярким светом. Интимная привязанность ребенка к игрушкам побеждает дискретность, они оказываются озаренными этой привязанностью. Не знаю, как это получается. Знаю только, что игрушками, вещами и книгами это не ограничивается. Но это уже – в область богословия, куда я не чувствую себя вправе входить.

Комната и улица

Само слово Зачарованное Место. Насколько вы можете заметить, это цитата. И даже не столько цитата, сколько отзеркаленный кусок пространства. Из «Винни-Пуха». Именно из него. Без всяких отсылок к штудиям Вадима Руднева. Банально или нет – человек сам по себе существо банальное – в мои три-четыре года именно в этом пространстве я находился, жил и через его призму контактировал с миром. Я не ассоциировал себя ни с кем из персонажей – в тексте Милна не заложено самоотождествления, этот текст лишен диктата обязательности. Что это значит? Любое заложенное в текст самоотождествление, узнавание, мимесис – это диктат, несвобода. Например, в «Карлсоне» ты обязан отождествить себя с Малышом, в «Маленьком принце» слащавая мораль забивает пространство сказки. В «Винни-Пухе» тебе просто предлагается мир: живи там, пожалуйста, и делай, что хочешь.

Угу, мир, уютный для существования – я был жителем тамошнего леса и в совершенстве знал его топографию. Которую перенес на быт: в маленькой комнатке в коммуналке я развесил на шкафах, стенах, тумбочках бумажки с накарябанными милновскими топонимами. И даже обои были разрисованы иллюстрациями к Винни-Пуху. Какой-то дядя-художник постарался.

В финальной главе Винни-Пух и Кристофер Робин сидят в Зачарованном Месте. Уютному маленькому миру грозит опасность, мальчик и медведь подходят к Последнему Пределу, за которым пропасть, а в ней безграничное, свободное, пугающее своей пустотой пространство. Такое огромное, что хочется спрятаться. И одновременно влекущее, неизвестное. Книга кончается на том, что для этого маленького мира наступает Конец Света. Тотальное исчезновение. Но Винни-Пух и Кристофер Робин останутся. Потому что время для них исчезло.

Таким образом, в три-четыре года у меня отчетливо сформировалась пространственно-безвременная парадигма. Пока что еще не топография. Оппозиция двух миров: маленького-уютного и огромного, безразмерно-гигантского, продувающего все щели. Если вдуматься, отражением чего может быть эта оппозиция? Конечно же, своей комнаты и чужой улицы, которые не могут существовать друг без друга. Любимые ощущения детства – ночь и светящиеся окошки домов, первый снег на улице города (можно идти далеко, в лес, или вернуться домой – туда, где тепло). Все это относится к той же оппозиции. Которая все время расширяла сферы применения. Мне все время хотелось нарисовать огромную картину, сотканную из бесконечного количества крошечных деталей. Где внутри было бы тепло, а снаружи холодно и, соответственно, все детство я рассматривал Босха и Брейгеля. В 13 лет, увидев Филонова, я был просто в шоке: это было ОНО. А потом, еще через 15 лет, я прочитал Бротигана и Давенпорта. Это были новые места, но они вписывались в мою модель «комнаты – улицы». Все до безобразия просто.

Итог: эта модель, эта оппозиция осталась со мной навсегда, потихоньку обрастала частностями, и именно с точки зрения этой модели я, по большому счету, анализировал, принимал / не принимал книги, картины, фильмы. Даже окружающее реальное(?) пространство. И, вероятно, делаю так до сих пор. Подобные модели у разных людей, без сомнения, отличаются. Но не думаю, чтобы моя была какой-то уж шибко индивидуальной.

Коридор

Пожалуй, лишь восемнадцать лет спустя, топография Роб-Грийе поколебала мою уверенность в том, что модель «комната – улица» – единственно (для меня) возможная. Но эта новизна тоже оказалась достаточно иллюзорной. Потому что кроме комнаты и улицы в детстве были еще и коридоры.

Как-то раз вечером – мне было опять же три-четыре года – папа взял меня к себе на работу в институт математики. Пока он сидел в своем кабинете, я вышел в темный коридор и шел-шел… долго шел мимо каких-то курилок, стеклянных стен, закрытых дверей. Потом, когда мы пришли домой, папа прочитал мне с начала до конца «Горе от ума». Это было моим первым погружением в художественное «коридорное» пространство текста. Забавно, дом Фамусова для меня оказался тождественным темному институту. Это был лабиринт с запертыми дверями коридоров. А за дверями творилось черт знает что:

Потом пропало все: луга и небеса. – 
Мы в темной комнате. Для довершенья чуда 
Раскрылся пол – и вы оттуда, 
            Бледны, как смерть, и дыбом волоса! 
Тут с громом распахнули двери 
Какие-то не люди и не звери, 
Нас врознь – и мучили сидевшего со мной. 
Он будто мне дороже всех сокровищ, 
Хочу к нему – вы тащите с собой: 
            Нас провожают стон, рев, хохот, свист чудовищ! 

Все это было, разумеется, на полном серьезе. По-настоящему. Очертания дома Фамусова становились то невыносимо ярким, то угасали. Источник звука – то тихий, то такой громкий, что заглушал все вокруг. В кромешной темноте появлялись странные персонажи. Невыносимо прекрасный Загорецкий, по непонятным причинам – мой любимый персонаж – стоял у ночного фонаря. Я видел его тень. И еще был какой-то странный бал, множество таких-да-не-таких комнат, хитроумно соединенных друг с другом.

Через двадцать лет я посмотрел «Прошлым летом в Мариенбаде». И узнал тот самый грибоедовский бал. Что вовсе не говорит о том, что я был таким вот умным мальчиком. Даже наоборот. Ни Рене, ни Роб-Грийе, видимо, ни имели все это в виду. Возможно, именно это детское клише помешало почувствовать абсолютно другое пространство. Речь идет лишь о том, что коридор явился для меня одной из важных координат в построении внутренней топографии.

Коридорное пространство было лишено отчетливого эмоционального наполнителя. Что естественно. С оппозицией «комната – улица (окружающий огромный мир)» я существовал все время, по длинным коридорам и тем более лабиринтам я ходил не всегда. Но единожды возникнув, коридор проник в мою внутреннюю еще не сформировавшуюся топографию, и детское ощущение резонировало потом в пространстве «Процесса» Кафки (было страшновато), в пространстве «Стеклянного города» Остера (было светло). Единственный общий знаменатель – угасание, растворение. И отчуждение. Коридор как возможность идти долго, перестать понимать, куда идешь, перестать понимать, кто ты такой. Коридор как возможность искривления пространства, коридор как гибкая змеящаяся арматура: от «Алисы» до расходящихся тропок пространства Роб-Грийе и воображаемого средневекового города с узкими, совсем узкими улочками.

Продолжение следует

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я