сегодня: 17/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 02/02/2005

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Текст содержит ненормативную лексику

Свидетель

(матерное сознание и грамматика подкорки)

Сергей Малашенок (02/02/05)

На первый взгляд, мат теперь у нас процветает. Много сейчас размышляется, высказывается, пишется о мате, и на мате, особенно в связи с распространением интернета, а также с тем, что мат укореняется в так называемой молодежной культуре, теряя при этом изрядную долю своей сущности, почти легализуясь, превращаясь в постмодернистский сленг. Вот это-то как раз и вызывает определенные сомнения насчет судьбы нашей знаменитой ненормативной лексики. Иногда даже начинает мерещиться странноватая перспектива исчезновения русского мата вследствие того страшного разрыва связи времен, который имел место быть в новейшей истории России. Типа, например, не за горами такие то ли светлые, то ли темные времена, когда великие и ужасные «хуй», «пизда», «ебать», или «блядь» превратятся в какой-нибудь заурядный «fuck». Такая перспектива, пусть и сомнительная, вызывает у меня противоречивые чувства.

Несмотря на огромное количество исследований и статей, посвященных мату, вся их сумма и в малой степени не отражает значения, глубины и сложности явления. Лично мне, что бросается в глаза при знакомстве с этими исследованиями и статьями? Они слишком привязаны к конкретному языковому материалу, состоящему всего из, может быть, сотни слов и выражений. И вот на эту сотню слов и выражений приходится сотня специалистов, докторов и кандидатов филологических наук. Кто-то исследует всю жизнь обсценизм какой-нибудь, скажем, «сука ебаная». Кто-то посвящает себя посылу «иди ты на хуй», а кто-то всесторонне исследует «пиздец». Между тем, мне кажется, дело ведь не в самих этих всем известных словах, и в реализуемых ими лингвистических функциях, а в том, что эти функции были почему-то навязаны тем или иным словам. Настолько, насколько речь идет о языке, дело в национальных особенностях русского сознания, или подсознания, когда как. Раз уж это сознание создало, и веками поддерживает существование запретного языка, значит в нем существуют соответствующие запретные зоны, здоровые, больные, это другой вопрос, хотя и важный. На вскидку, однако, можно предположить, что и то, и другое. В иных случаях русский мат выдает многовековую русскую шизофрению (говорят, первейшее условие гениальности). В случаях других мат довольно адекватно отображает нечто объективное. О шизофрении мы поговорим еще немного, но несколько ниже, а что касается объективного, то вот на что, на мой взгляд, стоит обратить внимание. Когда мат используется для описания вещей и процессов, относящихся к психофизиологическому контексту существования, разве это не трезвое признание поражения «обычного» языка по причине его культурной избыточности в данном случае?! Это, конечно, не бином Ньютона, но не стоит забывать о природе, не правда ли? Если женщина говорит мужчине «выеби меня!», то это, очень вероятно, звучит куда как более просто, емко, сильно, информативно, сентиментально и постгенитально, чем жалкое «love me!», или «fuck me!», притом, что это самое «выеби меня», будучи опубликованным открыто, скорее всего, превратится в самую пошлую, задушевную порнографию. В юности мне отчасти заменил отца дядя, вышедший из крестьян ученый-микробиолог, и вот, в разговорах со мной о женщинах он, по моему, из чисто педагогических соображений, говорил «блядь, «пизда», «ебать», чтобы подчеркнуть простую, но чрезвычайно напряженную метафизику реальных, как ему казалось, отношений полов. Впоследствии, когда я прочел, что и Толстой предпочитал использовать в частных разговорах грубые слова, мне показалось, что отражение психиатрической составляющей его вещи под названием «Дъявол» можно увидеть в очевидном конфликте значений глагола «ебать» и его культурных синонимов. То есть, в иных случаях матерный лексикон служит прямо-таки метафизическим словарем, причем некоторые позиции этого словаря настолько очаровывают людей поэтического склада души, что они становятся на время, или на всю жизнь буквально рыцарями одного какого-нибудь слова-истины. Например, я знаю одного неплохого поэта, который буквально влюблен в слово «жопа», и хотя это не чистый мат, но все же.

Мат также служит средством деконструкции. В наше время продвинутый бомж в ночлежке, скорее всего, сформулировал бы бессмертную фразу Сатина по современному, то есть: «Человек, блядь! Это, блядь, звучит гордо, блядь!» То есть, используемый нецензурный плеоназм может быть и другим, каким угодно, но все равно от квазиницшеанской тревоги ничего не останется, и таким образом при минимальных затратах энергии обозначается весь пройденный литературным человечеством путь от Горького до, ну, скажем, Сорокина. Впрочем, мат, как возможный деконструктор языка способен и на большее. Он, в сущности, готов почти совершенно отменить язык, как нечто ненужное, и заменить его подобием кошачьего мяуканья. Легко представить себе вот такой разговор двух собутыльников. «Первый (предлагая выпить некую спиртосодержащую жидкость): Ебнем на хуй? Второй: А не охуеем? Первый: Ебать! Второй (пьет): Заебись въебало! Первый (выпив): Ни хуя не заебись! Второй: Не пиздоболь, блядь! Первый: Пиздец на хуй!» И так далее. В общем-то, диалог состоит из облегчающих взаимопонимание звуков, которые можно считать необязательными. Нормативный вариант беседы, как можно догадаться, был бы таким: «Выпьем? – А не отравимся? – Плевать! – Нормально пошла! – Да нет, что-то! – Ты слишком мнителен. – Умираю...» Сравнение показывает даже адекватность звукомата, некую его стилистическую честность и находчивость в определенных ситуациях общения (а таких ситуаций, иначе называемых тусовками, слишком много в современной жизни), относительно нормативного языка, выставляющего всю скучную механику «общения» наружу. Мат стал незаменимым инструментом «стильного», правильного френдинга в ЖЖ, в сетевых чатах и на форумах, особенно когда общаются интеллектуалы, поскольку их мат, хотя и осознанный, вторичный, адаптированный, но при этом обеспечивает иллюзию подлинности, когда деконструировать уже вроде нечего и некуда. Но самое главное, матюгающиеся между собой интеллектуалы, возможно подсознательно, проводят большую культурную работу по деконструкции самого мата, совместно с молодым поколением нашим постепенно сводя сакральное и обсценное к чему-то профанному, размывая табу. Это такой, возможно, вклад элиты в борьбу с исторически сложившейся массовой шизофренией, а может быть, все дело в вечной юности поэтов, художников, инсталляторов, и сексопатологов.

Деконструировать мат, как представляется, не по силам ни молодежи, ни работникам духовной сферы. И не только потому, что все мы стареем со временем, и время как бы догоняет нас, восстанавливая разорванную, казалось бы, навсегда, свою непрерывную ткань. И не только потому, что, как и было сказано выше, матерные имена живут и автономно от всякого контекста, и связаны с застрявшими в генах сакральными страхами и экстазами неолита. И даже не потому, что на страже этих священных, запрещенных заклинаний стоят «понятия» русского уголовного мира, так, что если за «иди ты на хуй» в мире искусства и философии никому, скорее всего, ничего не будет (не должно быть), то, как говорят, «на зоне» перо в бок за этот посыл обеспечено. Просто это такое разное реагирование на «иди ты на хуй» различно говорит, возможно, об одном и том же, о той, опять-таки, национальной шизофрении, семиотическим признаком которой является подпольный язык, звучащий на каждом углу. Два способа преодоления: или снять запрет на общественном уровне, снимая подсознательное напряжение, или запретить по настоящему, без дураков.

Короче, мне кажется, не случайным возникновение совершенно неосновательной легенды о татаро-монгольском происхождении русского мата. Вся эта ордынская история России была, начиная с битвы при Калке сплошным «иди ты на хуй», и «дать пизды», в переносном, или не очень, смысле, и причем не год, не два это продолжалось, а несколько поколений. Попирались свойственные человеку, кажется, вполне животные инстинкты, а на самом деле, первейшие человеческие иллюзии. Национальному сознанию забыть такое было сложно, но поскольку жить иначе возможным не представлялось, сознание народа смогло забыть как бы, загнать эту память в подсознание, оставив себе только запретный язык соответствующий, существование которого оправдывалось воспоминаниями об индоевропейском матриархате и древнеславянских тотемах. В общем, все совпало. Во всяком случае, одним только языческим прошлым трудно объяснить тот факт, что мат является также языком отчаяния и ненависти. А может быть, этот язык отчаяния, злобы и презрения обязан существованием вечно повторяющемуся русскому рабству. Все презирающий и ненавидящий мат не только постепенно становился языком рабов, он становился их сознанием, их настоящей идеей. И если верно утверждение о том, что идея – оружие, то матерное сознание, или идея возглавивших русскую революцию маргиналов было оружием массового поражения. И не научный атеизм, а обыкновенный мат стал инструментом большевиков в деле уничтожения внутренней Церкви.

Итак, на небольшом пространстве мы попытались тут коротко разобраться со всем глубинным многообразием значений русского мата в нашей жизни. И насчитали, как минимум, не один, а три-четыре мата. Это и язык доисторической метафизики, и средство деконструкции, и язык национального самопсихоанализа, и оружие ненависти. Казалось бы, при таком наличии присутствия в действительности знаменитая с этой действительностью неразрывной связью русская литература не должна бы ни шагу ступать без ненорматива, тем более, что мат и искусство слова роднит и еще много чего.

Взять, к примеру, поэзию! Для поэзии в использовании мата есть двойной, если не тройной соблазн. Поэзия, изначально являясь шагом в сторону от правильной речи, постоянно натыкается внутри себя на вновь и вновь образующиеся нормы. А нормальная поэзия – мертвая поэзия! Использование ненормативного словаря почти автоматически делает поэта авангардистом, при соответствующем пиаре, в смысле. Ну, и потом, необходимо повторить, мат, если и не делает поэта свободным, то хотя бы дарит ему свободу свою. Мат и поэзия в чем-то вообще близки, но не в том плане, что и мат изначально дело бесовское, и поэзия, по Батаю типа, есть зло. Не только в этом идеальном дело, тут еще что-то. Ну, вот сравните. Солдат в окопе, дико матерящийся, и поджидающий с гранатой наползающий на него фашистский танк. Это герой. Алкаш в вытрезвителе, орущий непристойные ругательства в лица милиционеров. Революционер. Пьяная баба с синяком под глазом, ругающаяся возле ларька. Пропащая душа. Теперь замените во всех этих сценах мат на стихи Пушкина или Лермонтова, и вы увидите, что, в сущности, ничего не изменилось в драматургии. Ни в семантике, ни в стилистике, хотя, конечно, за Пушкина в вытрезвителе поболее бы досталось.

И вот, при всех этих обстоятельствах места и времени, ненормативная лексика все же слабо проникает в литературу. Даже в сетевых публикациях мата не так много, не говоря уже о бумажных. Кто-то, может быть, решит так: это оттого, что, кроме всего прочего, мат некрасив, и в нем нет эстетической ценности. Это вряд ли. Эстетическая ценность это, как известно, такая чувственная реальность, за которой что-то стоит, причем ценность здесь определяется не столько материалом (мрамор, слово, звук, цвет и так далее), сколько, как раз тем, как он использован и как соотносится с человеческими чувствами, идеалами, принципами. Чувства же разные бывают, и некоторые из них в иных случаях именно матом и выражаются лучше всего. И не только чувства ненависти, презрения, злобы, о которых мы уже размышляли, и которые, кстати, вовсю эксплуатируются массовой культурой при фабрикации ее специфических эстетических ценностей. При всей внутренней свободе нецензурных выражений, в некоторых случаях происхождение, и стандартная практика сквернословия неизбежно сказываются, да так, что если даже иной, и талантливый, действительный гуманист и лирик использует мат для маскировки сентиментальных моментов, для смягчения впечатления от суровой правды (и для этого мат вполне подходящ), и в других мирных целях, то все эти тонкости часто оказываются смяты и уничтожены данными внутреннего опыта читателей по поводу выражений типа «иди ты на...», или автоматической реакцией его подсознания. Другими словами, ненормативный текст имеет недостаток плохо, непредсказуемо вписываться в современную ситуацию интертекстуальности, что, тем не менее, не дает оснований отказывать ему в претензии на участие во всевозможных художественных проектах. Более того, поскольку в художественных проектах и мат художественный, то нет ничего более несомненного, ожидаемого, чем успех певцов матерного сознания вследствие широкого распространения у нас теперь сети кружков любителей мата, о чем, впрочем, уже было, кажется, сказано.

Важная причина относительного отсутствия мата в бумажных версиях литературных текстов, и все же ограниченного его присутствия в сетевой поэзии и прозе, как представляется, заключается вот в чем. Всем знакомо то чувство внутреннего напряжения – сопротивления, которое возникает при чтении нецензурных слов, в независимости от того, к кому, и по какому поводу они обращены. Чисто психофизическая реакция. Даже люди матерного сознания не могут не испытывать ее. И, думается, это оттого, что за века российской истории в русском языке выработалось одно неявное, но довольно строгое как бы грамматическое правило, отражающее национальные особенности взаимоотношений речи и письма. Есть слова, которые можно произнести, услышать, иногда их можно даже записать и напечатать, но прочитать их как бы нельзя. Это правило записано в подсознании, и матерные выражения часто называемые непечатными, на мой взгляд, точнее было бы назвать нечитаемыми. Конечно, не бывает правил без исключений, и правила грамматики часто нарушаются поэтами и писателями в эстетических целях. Правило о нечитаемости, однако, нарушить, как можно догадаться, довольно сложно. Грамматика подсознания не дает. Написанный буквами русский матерный текст априорно воспринимается, как артефакт, надпись на заборе, и сколь бы ни была художественно оправдана соответствующая поэтика, сколько бы не просился мат, скажем, в прямую речь героя, свободно использовать эту лексику, без самой крайней необходимости, невозможно. К тому же, по причинам деконструктивистской активности матерного слова, разрушается единая логика текста, и, для восстановления целостности или равновесия, писатель часто вынужден, один раз начав, грузить и грузить дискурс ненормативом. В конце концов, на сотню нехороших слов приходится одно человеческое, но при этом, от ощущения, что имеешь дело с графоманом, причем таким, который стремится тебя, как читателя, мягко выражаясь, слегка поиметь, почти невозможно.

И все-таки, было бы несправедливо окончательно и бесповоротно отказать такому знатоку гениального психического нездоровья нашего национального сознания, как мат, в праве свидетельствовать. Мне лично кажется, что если когда-нибудь книга состоявшегося русского апокалипсиса будет написана, то написана она будет именно отборным, отчаянным матом.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я