сегодня: 25/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 25/11/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Какой я хочу, чтобы была литература

Сочинение ученика 2А класса Иткина Вовы

Новосибирск, 16-го дня, 2004 или Бог знает какого еще года

Здравствуйте, дорогая Галина Ивановна!

Владимир Иткин (25/11/04)

Я знал, что Вы откликнетесь. Не обижайтесь, что я лишил Вас существования. «В таком случае, Вова, ты тоже часть моего сознания». Я не сомневался, Галина Ивановна, в Вашем чувстве юмора. Отлично. Сегодня ответственный момент. Я попытаюсь выйти за рамки манифестаций и привести пример автора-Ребенка. Не Взрослого, не Зомби, не Промокашку, а именно Ребенка.

Он наш современник. Его имя — Юрий Петкевич. Живет в деревушке под названием Новый Свержень, в Белоруссии. Я несколько лет боялся произнести это вслух: Юрий Петкевич — на мой взгляд, лучший русскоязычный писатель за последние полвека. Ну, то есть Петкевич, а не Саша Соколов, не Венедикт Ерофеев, не Битов с компанией, не Владимир Сорокин, не Виктор Пелевин. Я понимаю, что любые сравнения и расстановки по местам — это ерунда. Но литература — цельный организм, и если в узелке сетки происходит взрыв, то, во-первых, у нас появляется шанс освободиться, во-вторых, улыбнуться, засмеяться, захохотать. В своем «военном» письме я Петкевича назвал Промокашкой, после чего еще семь раз отмерил и один раз отрезал: Петкевич — Ребенок.

Суммируя то, что я писал в предыдущих письмах, проза Петкевича отвечает всем моим критериям «детскости». Петкевич Живой. Он создает Зачарованное Место, существует там и предлагает нам жить в нем доброжелательными и сосредоточенными. Его проза лишена конфликта-дихотомии, практически все вещи и персонажи — неслужебны. Его язык — первобытный, почти лишенный условности. Это текст-инсайт, не требующий посредников. Это безумный, юродивый, революционный скачок, но не вперед, а вверх, в другое пространство. Это лишенный надоевших социо-контркультурных атрибутов психоделический текст — автор никакой не хиппи, он пишет, рисует, и делает надгробия на сельском кладбище. Это текст, который прочитаешь один раз и начинаешь задыхаться. Он не поддается анализу и ускользает. Здесь разрушаются рамки времени, пространства, сознания, здесь не важна индивидуальность, но тем не менее в тексте ты узнаешь не себя, а Другого. И еще, это пронзительно добрый, пронзительно сентиментальный текст.

Я уже наговорил с три короба, но ничего не сказал. Пожалуй, в первый раз у меня такое ощущение… мне страшно писать о книге, страшно сказать не так, страшно недосказать. Ну да ладно. Глубокий вдох. Поехали.

Юрий Петкевич как зеркало психоделической революции

После школы прошло много лет, но Яша почувствовал, будто его вызвали к доске, и растерялся: просто так сейчас нельзя — необходимо сказать что-то особенное, нежное, — однако всегда таких слов стеснялись, и вот, когда их надо произнести, их не оказалось, может, их и не было, и, сознавая свое бессилие, он, как на уроке когда-то, посмотрел в окно.
– Ну скажите хоть что-нибудь, — повторил отец.
В комнате заметно посветлело, и, удивляясь необыкновенной тишине в эту минуту, Яша пробормотал:
– На улице идет снег.
Юрий Петкевич «Упросить улететь»

Тишина. С ветки на нас смотрит ворона с совершенно человеческими глазами. Открываем книгу:

«У старика Бякова был сынок Миколка, очень маленького роста, ума инженерного, но после того, как побывал в Москве и влюбился в цыганку по имени Муза, по возвращении в родное Сарафаново стал выращивать апельсиновое дерево. Старик Бяков задумался и в деревне Яблоновке нашел сыну невесту-карлицу. А мать ее была огромная как башня»

Шагал, Платонов, Кафка, Маркес, Введенский. Они бродили где-то рядом. Смотрели на этот мир, но не вошли в него полностью. Не растворились. В этом мире тихого сумасшествия, сентиментального юродства. Простота Льва Толстого, рисунки психа, наркомана, вывески Нико Пиросманишвили. Все не то. Опровержения популярного тезиса Витгенштейна: нет, не молчать, говорить, проговаривать, заговаривать. ВИДЕТЬ. ЖИТЬ. Глаз скользит по странице, сознание засосало в омут. Рисунки, написанные под воздействием различных препаратов и эзотерических опытов, как правило, раздражают. Они беспомощны, как котята. Тычутся носом в мутное стекло, за которым можно разглядеть лишь искаженные очертания привычной нашему зрению реальности. Проза Петкевича (в отличие от «наркотической») кристально чиста и очень технична. В ней нет помарок, хотя и пишет он грубыми мазками.

Юрий Петкевич «Мусорное ведро»

Первая вещь, которую ощущаешь, читая Петкевича — это вживание в текст безличного сновидения. В отличие от текста интеллектуальной загадки, вживаясь, мы не дистанцируемся от текста, т.е. не находимся в процессе его постоянного осмысления. Язык текста завладевает нами: мы перестаем говорить своим языком, и начинаем оперировать языком текста, жить его образами, изредка делая передышки, чтобы стать на немного самими собой. В случае с Петкевичем и того хуже. Каждый его читатель — улыбчивый утопленник.

Но сон — слово, не наполненное смыслом. Лишь одно из немногих слов, означающих непривычную реальность. Тактильное ощущение от Зачарованного Места Петкевича — осязаемая и обоняемая сказочная топь. Без вымышленных существ, без побега от реальности — топь, сочлененная из узнаваемых, как бы реальных, но невыносимо прекрасных образов и ощущений.

«Внизу плыл такой туман, что как только начали спускаться с горы, перед ними остался лишь хвост коня, а зада его уже не видели. Солдаты вокруг Миколки, как мокрые можжевельники, неподвижно сидели и думали или мечтали всю дорогу. Наконец Миколкой овладела безумная тоска. Глаза его захлопнулись, и он увидел смуглое лицо с голубыми очами, каких и не бывает. Лицо усмехнулось. Миколка встрепенулся и с силой оторвался от сонного мира и посмотрел во влажность. Конь захотел и остановился».

Провалы в памяти, пробелы во времени и пространстве, текущее в не-сознании повествование иногда заставляет вспомнить величайшего русского писателя-Промокашку, Сашу Соколова. А именно его «Школу для дураков». Но Соколов играет языком, конструирует его ткань, превращая язык и память в главных героев. Но между писателем и персонажем у него — пропасть. Проза Петкевича — зеркало, отражающее, не моделирующее. Он не имеет отношения к литературной критике. Потому что здесь нет условности. Остранение — как в первый раз — не только для вещей, мыслей, а для ВСЕГО. Ни одного банального слова, потому что Петкевич живет в другом мире, ему просто не нужно воевать с теми, кто рассуждает о банальности/небанальности. Это вне его системы координат. У него нет оппозиций, никаких оппозиций. Он не воюет. И если можно подобрать пример для концепции «отражения» Андрея Мадисона_ 1, то только такой. Добрый и ласковый.

«Люди на лугу отправились в лес искать жениха, а старик Бяков пришел к реке. На берегу спал волк. Старик захотел подшутить над ним, наклонился и закричал ему в ухо. Волк испугался и бросился в воду. Но как только выбрался на другой берег, оглянулся и, увидев человека, снова вскочил в воду и поплыл обратно. Он всего только и делал, что сбивал старика с ног, разгоняясь и прыгая ему на грудь, но — ни разу не грызанул».

Понимаете, Галина Ивановна, что это за волк? Нет, Вы понимаете?! Не грызанул. НИ РАЗУ! Такой волк. Такой вот замечательный, черт возьми, волк! С таким волком нам ничего не страшно.

Все рассказы Петкевича — хаос, сверкающий добрый хаос. И тишина. Они не философичны. И это здорово. Мне кажется, что настоящее произведение не может быть философичным. Потому что философия — это рамки. В рамках того, что сказать можно, можно строить концепты. Дальше нет. А интересно именно то, что за рамками. Именно оно позволяет нам жить. Поэтому при всей моей любви к «Сказке сказок» Юрия Норштейна, она — «Сказка сказок» — все-таки излишне сконструирована. Главный в ней все же — волчонок, структура же из лейтмотивов, контрапунктов, воспоминаний может оказаться развернутой в целый роман. А зачем? Ведь, главное в любом искусстве — это, когда ты смотришь, читаешь и ррраз… ты попал. Туда, где был ВСЕГДА. Ты можешь смотреть назад, испытывать боль, грусть. Тебе может захотеться плакать. Но поезд пришел на конечную остановку. Он едет и он стоит. И ты выходишь из вагона. И что с тобой будет дальше, я уже говорить не буду. Замолчу. До следующего письма.


1. В своей статье «Отражение. Теории отражения в «Зеркале русской революции». Не только Ленин и не только о Толстом» Андрей Мадисон говорит следующее: современная культура, массовая и элитарная, по существу буржуазная, то есть трансформирующая любое искусство в товар. Героем этой культуры выступает не производитель-творец, и не реципиент-читатель, а посредник, менеджер, работающий на то, чтобы произведение продавалось. Не по дьявольскому наущению, а из соображений выгоды (что, впрочем, одно и то же), изначальная действительность произведения (да и сама действительность как таковая) во всеобщем сознании извращается. Отражение отрицает посредничество, и именно в этом смысле Ленин писал о Толстом. Посредничество же мешает революционности, т. е. переходу действительности на новый этап. Революция — то, что ускользает от рутинной и манипулируемой утилитарности. Революционное искусство — без-условное искусство. Ведь условность есть продукт посредничества. Религия — тоже посредник. И наука, поелику служанка капитализма, — тоже.

Так пишет Андрей Мадисон. Пишет остроумно, но примеров литературных не приводит. Упоминает Толстого, но вскользь. Больше — о Роберте Фриппе, его гитарной практике, завязанной на интуиции и отражении взаимоотношений музыканта с музыкой. Сам факт того, что Фрипп в течении тридцати лет противостоял музыкальной индустрии, для Мадисона — факт «революционной» надежды.

Отражение, по Мадисону, должно следовать следующим принципам: 1) ясности, т. е. устранению посредников; 2) четкости, т. е. выявлению структуры отраженных элементов; 3) глубине, т. е. проекции структуры на пространственно-временной континуум.

Забавно, что Мадисон, предлагая воспринимать свою теорию как дзэнский парадокс, не замечает, как сам создает «посредническую» схему. К этому, по сути, приводит любая четкая структурированность. Хоть конкуренция капитализма и коммунизма признается для последнего проигрышной (автор говорит, что действовать нужно лишь на своем поле), само то, что языковое пространство литературы является общим для всех, окунает и тех, и других в одно корыто. Впрочем Мадисон здесь играет словами, завершая статью следующим предложением: «Я не верю в это (отторжение утопии), но я хочу этого (отражение будущего)».

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я