сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 24/11/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Бумеранг не вернется:
Польское влияние
часть2

Евгений Иz (24/11/04)

/Мануэла Гретковская
«Мы здесь эмигранты.
Парижское таро»,
М.: АСТ, Ермак, 2004/

Второй роман книги – «Парижское таро», сохраняет весь бытописательский фон первого, но здесь Гретковская словно более расслаблена и менее озабочена подобием цельности своего общего высказывания. Как и в ее романе «Метафизическое кабаре», как и в «Мы здесь эмигранты» – в «Таро» практически те же ингредиенты сходятся в то же блюдо. «Постмодернистская» (а ведь многим критикам и не нравится!) необязательность сюжета, довольно массивные и архетипические, но не «грузовые» эзотерические куски, всё это сдобрено соусом из остроумных замечаний, хлестких зарисовок и моментальных фотокопий быта, а затем всё в свою очередь тонет в нейтральном по интонации, однако неглупом и всегда что-то обещающем стиле письма.

В «Парижском таро» действительно ничего не происходит, так, пригорки мелких событий каждого дня, но все же происходит какая-то история – и проживаются чьи-то жизни. Ясное дело, в Париже. Практически в те же самые 90-е годы. И вот что приятно: насколько я не люблю и не переношу на дух почти тотальное для конца 80-х начала 90-х попугайское «окунание» в непродуманную, искусственную и сырую «эстетику», фиглярский бунт популизма, рядящегося под бескрайний индивидуализм, несмешной и неинтересный псевдоэкзистенциальный надрыв – настолько я отдыхаю от всего этого в романах Гретковской. Может быть, именно своей бессюжетностью (хотя и линейностью) ее романы избегают предписанной обезумевшим обществом истерической канвы. Может быть, именно спокойных писателей и приятно узнавать в неспокойные времена (а времена практически всегда чем-нибудь да неспокойны). И тем удивительнее читать нелепые выкладки иных рецензентов (к примеру, Ильи Колодяжного) о шокирующих провокациях Гретковской, о ее скандальных темах и пристрастии к эротике-почти-порнографии. Это после «Эдички»-то Лимонова (тоже образца эмиграционной прозы) или космического порно-снобо-стёба Стюарта Хоума (список прочих авторов, надеюсь, можно не разворачивать на километр)?! Гретковская рядом с настоящими скандалистами-порнографами нашего времени – милая задумчивая девчушка, позволяющая себе разве что разок за весь роман порассуждать о собственных рыжих «водорослях», увиденных как-то в ванне. А вот даже и о «водорослях» не все смогли написать так прямо и просто, без фразеологического поноса или судорожной ворованно-манерной пошлятины. И если у Гретковской нет сумасшедше лихозакрученных сюжетов (уж не Агата Кристи), то имеется зато ясное осознание своей внутренней атмосферы, своей манеры, своей интенции и интонации. Это проза, от которой нелегко устать, но которую трудно назвать «легкой».

Сюжет распылен в главках-рассказах героини, Шарлотты (польской парижанки) и временами без предупреждения вторгающихся абзацах-рассказах прочих персонажей. Сюжет распылен, но настроение концентрируется. Дружба-любовь вчетвером. Богемная студия-мастерская в Париже, на площади Бланш. Шарлотта, ее муж-француз-скульптор, друг-поляк-тоскующий-по-ушедшей-жене и гость-швейцарец-с-загадочным-нейтралитетом. Также один приходящий-уходящий оккультист-алхимик из местных филистеров и пожилая лесбиянка-дама-пишущая-романы-о-некрофилии. Кажется, это все действующие лица. Само собой, карты таро – 22 штуки. Снова мелькает череп (он поселяется в холодильнике, ибо давнее название чистилища – «refrigerum»). Снова каббала, иудео-христианский мистицизм, средневековая алхимия – и снова без перегибов, маленькими экскурсами, без позы и фрондерства. Любовь, дружба, легкие французские измены, граффити в метро о СПИДе, бистро, библиотеки, споры, ссоры, болтовня… Практически совсем нет воспоминаний-рассуждений о Польше и поляках. Есть Михал – просто страдающий от разрыва с любимой поляк, малость не в себе, забывший о родине, но глубокий умом и чистый сердцем. Француз-муж – простой в словах, сложный в поступках, но парижски легкий во всем, что делает. Гость-швейцарец – человек-загадка, теолог, атеист, странник. Страдают так или иначе все. Но, волею мысли Гретковской, не столь сильно, как могло бы хотеться экзальтированной публике. Эстетика Гретковской не допускает маразматической драматургии шизоидных «отцов-классиков» на своем поле. Не допускает, но может мило шутить о них – попивая божоле в кафе, пия кофе дома… И как бы ничего не происходит: кончаются и вновь начинаются деньги, прямо как дожди в апреле, вспыхивают и гаснут споры о таро и Торе, прямо как рассветы над площадью Бланш. На самом деле, происходит ровно то, что и должно происходить в хорошем романе: привязываешься к персонажам. И когда квартет рассыпается под мягкими, невидимыми, убийственными ударами времени, словно колода карт, и никакая каббала не действует, и апокатастасис не происходит – становится пустынно. Но не как в пустыне Гоби или Кызылкумах, а скорее как в час сиесты в далекой романской стране. Кто-то умертвил себя, кто-то захотел попробовать поверить в Бога, кто-то решил проверить свое мастерство, а она осталась. Она там, на последней странице «Парижского таро», пьет у старой подруги вонючий ликер, и с ней не хочется расставаться. И привычного линейно-цельного сюжета как не бывало. А настроение еще долго может не уходить.

Как зорко заметил кто-то из отечественных критиков о романе «Полька», у Гретковской в отличие от многих иных встречается незамутненное, пусть и не долго-пространное, описание счастья или же полноты, нарратив неущербности и неущемленности. И это при всей акцентации на болезненности эмиграции и сложностях эзотерических аллюзий. Да, мужчины, живущие в ее романах несколько особенны, это такой подвид многомудрых «беллетризоидов», родственников целомудренно-драпированных персонажей Борхеса. Но, может статься, именно с такими и возможно романное счастье настоящей романной девушки. И, быть может, в этом заключается польское влияние Гретковской на общемировой литпроцесс. А таро и эмиграция, в конце концов, лишь декорации.

«Я предпочитаю старых мастеров. Их картины сохранили вкус эпохи, к тому же краски тогда делали из натуральных пигментов, что менее вредно. Современная живопись – сплошная химия, какого-нибудь Поллока страшно в рот взять, того и глади останешься инвалидом. Вы видели «Еву» Кранаха? Это мой любимый немецкий художник. У него женщины – как живые. У Евы солоноватое тело, небольшая, терпкая на вкус грудь. Вы уж простите за подобные детали, но искусство – моя страсть. Вчера я целый день провел в Лувре. Но меня он разочаровал, особенно скульптура. Знаете, у Венеры Милосской на попе царапины.»

«Я живу со стиральной машиной. Один знакомый переделал туалет в прачечную. Там нет окна, помещается только спальник и стиральная машина, больше ничего, никаких проблем. Я люблю свою стиральную машину, она дарит мне тепло, покой, свет. Порой мне кажется, что это почти живое существо, например, самка Будды.»

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я