сегодня: 20/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 06/05/2002

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Всякое дыхание...

Дмитрий Крылов (06/05/02)

Повсюду благовест гудит,
Из всех церквей народ валит.
Заря глядит уже с небес...
Христос воскрес! Христос воскрес!

Вот просыпается земля,
И одеваются поля,
Весна идет, полна чудес!
Христос воскрес! Христос воскрес!

А. Майков

Для всякого пишущего русского человека пасхальная тема – одна из излюбленных. В особенности это верно для русских писателей, подолгу живших вне России. Сегодня я собрал примеры того, как данная тема разработана у разных авторов, первым из которых вспоминается Гоголь.

В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресенья. Он это чувствует живей, если ему случилось быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, – те же всегдашние занятия, та же всегдашняя жизнь, то же будничное выражение на лицах, – он чувствует грусть и обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то лучше празднуется этот день, и сам человек радостней и лучше, нежели в другие дни, и самая жизнь какая-то другая, а не вседневная. Ему вдруг представятся: эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как всю землю сливает в один гул, это восклицанье «Христос воскрес!», которое заменяет в этот день все другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается у нас, – и он готов почти воскликнуть: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться!»

(Н. В. Гоголь, «Светлое Воскресенье», «Выбранные места из переписки с друзьями».)

В «Соборянах» Н. Лесков пишет от лица священника Туберозова:

23-е марта. Сегодня, в субботу Страстную, приходили причетчики и дьякон. Прохор просит, дабы неотменно идти со крестом на Пасхе и по домам раскольников (любимая тема – раскольники – Д. К.), ибо несоблюдение сего им в ущерб. Отдал им из своих денег сорок рублей, но не пошёл на сей срам, дабы принимать деньги у мужичьих ворот на подаяние. Вот теперь уже рясу свою вижу уже за глупость, мог бы и без неё обойтись, и было бы что причту раздать пообильнее. Но думалось: «нельзя же комиссару и без штанов».

Удивителен этот дневник Туберозова, но ещё более удивительно то, что сегодня, через 140 лет после написания «Соборян» рождаются русские люди с тем же строем мысли. Вот, в «Живом журнале» есть один такой человек.

Северянин, будучи в эмиграции, трогательно вспоминает праздник Пасхи:

Гиацинтами пахло в столовой,
Ветчиной, куличом и мадерой,
Пахло вешнею Пасхой Христовой,
Православною русскою верой.

Пахло солнцем, оконною краской
И лимоном от женского тела,
Вдохновенно-веселою Пасхой,
Что вокруг колокольно гудела.

И у памятника Николая
Перед самой Большою Морскою,
Где была из торцов мостовая,
Просмоленною пахло доскою.

Из-за вымытых к празднику стекол,
Из-за рам без песка и без ваты
Город топал, трезвонил и цокал,
Целовался, восторгом объятый.

Было сладко для чрева и духа.
Юность мчалась, цветы приколовши.
А у старцев, хотя было сухо,
Шубы, вата в ушах и галоши...

Поэтичность религии, где ты?
Где поэзии религиозность?
Все "бездельные" песни пропеты,
"Деловая" отныне серьезность...

Пусть нелепо, смешно, глуповато
Было в годы мои молодые,
Но зато было сердце объято
Тем, что свойственно только России! 

(Пасха в Петербурге)

А вот как писал о Пасхе Бунин, в автобиографическом романе.

На Страстной, среди предпраздничных хлопот, сугубо постились, говели. К вечеру Великой Субботы дом наш светился предельной чистотой, как внутренней, так и внешней, благостной и счастливой, тихо ждущей в своем благообразии великого Христова праздника. И вот праздник наконец наступал – ночью с субботы на воскресенье в мире свершался некий дивный перелом, Христос побеждал смерть и торжествовал над нею.

(«Жизнь Арсеньева»)

И там же ещё, персонифицируя мотив смерти и воскресенья.

В окнах зала ещё алел над дальними полями тёмный весенний закат, но сумерки, поднимавшиеся с тёмной речной долины, с тёмных сырых полей, со всей тёмной холодеющей земли, снизу затопляли его всё гуще; в тёмном зале, полно народу, было мутно от ладана, и сквозь эту темноту и муть у всех в руках золотисто горели восковые свечки, а из-за высоких церковных свечей, дымивших вокруг смертного одра красным пламенем, зловеще звучали возгласы священнослужителей, странно сменявшиеся радостно и беззаботно настойчивым: «Христос воскресе из мертвых». И я пристально смотрел то вперёд – то туда, где в дымном блеске и сумраке тускло и уже страшно мерцал как-то скорбно-поникший, потемневиший за день лик покойника, то с горячей нежностью, с чувством единого спасительного прибежища находил в толпе личико тихо и скромно стоявшей Анхен, тепло и невинно озарённое огоньком свечи снизу...

(«Жизнь Арсеньева»)

Или вот ещё. Уже в рассказе, голосом женщины.

– Как хорошо (это говорит героиня рассказа, Д.К.). И вот только в каких-нибудь северных монастырях осталась теперь эта Русь. Да ещё в церковных песнопениях. Недавно я ходила в Зачатьевский монастырь – вы представить себе не можете, до чего дивно поют там стихиры! А в Чудовом ещё лучше (монастырь в Московском Кремле, тот самый, в котором жил Максим Грек и в котором монашествовал Гришка Отрепьев.). Я прошлый год ходила туда на Страстной. Ах, как было хорошо! Везде лужи, воздух уже мягкий, весенний, на душе как-то нежно, грустно и всё время это чувство родины, её старины... Все двери в соборе открыты, весь день входит и выходит простой народ, весь день службы... Ох, уйду я куда-нибудь в монастырь, в какой-нибудь самый глухой, вологодский, вятский!

(«Чистый понедельник», 12 мая 1944 года.

А вот уже иная интонация; здесь у Бунина сквозит обида на перемены в предреволюционной России, даже раздражение, которое вообще характерно для его дневниковых записей того времени. Ведь второе поколение уже выросло из породы тех, кто угостил Александра II пасхальным куличиком в марте 1881-ого.

Великая суббота
В доме уборка. Вымытые полы, от которых пахнет теплой сыростью, застланы попонами. Моют, протирают окна. Аниска с Наташей, подоткнутые, потные, красные, уморились и потому ссорятся. Студент, человек уже московский, приезжий, ходит, как посторонний, не знает, что делать, стоит на крыльце, смотрит через пенсне в поле. Дует ветер и сушит двор, сад... Предпраздничная печаль и пустота...
[...]
В десять пошёл в церковную караулку. Накурено, тесно, вся караулка полна. Под образцами сидит мужичок с маленькой женской головой, в чёрных крупных волосах. Одет в чёрный армяк, подпоясан чёрной подпояской. Всё моргает, жмурится, приглаживает волосы. Рядом – мужик с масленой и как будто завитой бородой, с маслеными лазоревыми глазами, наладивший всего себя на благолепие. Потом старик – весь мшистый и могучий, осанистый, совсем из древности. Возле него баба, высокая, худая, с глазами гремучей змеи, в цветистом платье.

«Последняя весна», 1916
(по дневниковым записям в гостях в деревне Глотово,
опубликовано в Париже в 1931 году.

Перемены в предреволюционной России привели к Революции. И вот первая послереволюционная Пасха 1918 года, совпавшая с большевистским 1-м Мая.:

Революция победила, и Маяковский в Окнах РОСТа пропагандирует:

Кому и на кой ляд целовальный обряд

Верующий крестьянин или неверующий, надо или не надо,
но всегда норовит выполнять обряды.
В церковь упираются, или в красный угол
крестятся, пялят глаза, –
а потом норовят облизать друг друга,
или лапу поповскую, или образа.
Шел через деревню прыщастый калека.
Калеке б этому – нужен лекарь.
А калека фыркает: Поможет бог.
Остановился у образа – и в образ чмок.
Присосался к иконе долго и сильно.
И пока выпячивал губищи грязные,
с губищ на образ вползла бациллина
заразная,
посидела малость
и заразмножалась.
А через минуту, гуляя ради первопрестольного праздника,
Вавила Грязнушкин, стоеросовый дядя,
остановился и закрестился у иконы грязненькой.
Покончив с аллилуйями,
будто вошь, в икону Вавила вцепился поцелуями,
да так сильно, что за фалды не оторвешь.
Минут пять бациллы
переползали с иконы на губу Вавилы.
Помолился и понес бациллы Грязнушкин.
Радостный идет, аж сияют веснушки!
Идет. Из-за хаты перед Вавилою
встала Маша – Вавилина милая.
Ради праздника, не на шутку
впился Вавила губами в Машутку.
Должно быть, с дюжину бацилл за бациллой
переползли в уста милой.
Вавила сияет, аж глазу больно,
вскорости свадьбу рисует разум.
Навстречу – кум. "Облобызаемся по случаю престольного!"
Облобызались: и куму передал заразу.
Пришел домой, семью скликал
и всех перелобызал – от мала до велика;
до того разлобызался в этом году,
что даже пса Полкана лобызнул на ходу.
В общей сложности, ни много, ни мало –
слушайте, на слово веря, –
человек полтораста налобызал он
и одного зверя.
А те заразу в свою очередь
передали – кто мамаше, кто – сыну, кто – дочери.
Через день ночью проснулся Вавила,
будто губу ему колесом придавило.
Глянул в зеркало. Крестная сила!
От уха до уха губу перекосило.
А уже и мамаша зеркало ищет.
"Что это, – говорит, – как гора, губища?"
Один за другим выползает родич.
У родичей губы галоши вроде.
Вид у родичей –
не родичи, а уродичи.
Полкан – и тот рыча
перекатывается и рвет губу сплеча.
Лизнул кота. Болезнь ту
передал коту.
Мяукает кот, пищит и носится.
Из-за губы не видно переносицы.
К утру взвыло всё село –
полсела в могилы свело.
Лишь пес да кот выжили еле.
И то – окривели.
Осталось от деревни только человек двадцать –
не верили, не прикладывались и не желали лобызаться.
Через год объяснил доктор один им,
что село переболело нарывом лошадиным.
Крестьяне, коль вывод не сделаете сами –
вот он: у образов не стойте разинями,
губой не елозьте грязными образами,
не христосуйтесь – и не будете кобылогубыми образинами.

В России антирелигиозная пропаганда, а в эмиграции Набоков колеблется, но надеется:

Я вижу облако сияющее, крышу 
блестящую вдали, как зеркало... Я слышу, 
как дышит тень и каплет свет... 
Так как же нет тебя? Ты умер, а сегодня 
сияет влажный мир, грядет весна Господня, 
растет, зовет... Тебя же нет.
Но если все ручьи о чуде вновь запели, 
но если перезвон и золото капели – 
не ослепительная ложь, 
а трепетный призыв, сладчайшее "воскресни", 
великое "цвети",– тогда ты в этой песне, 
ты в этом блеске, ты живешь!..

(«Пасха» 1922 год, В. Набоков, написано на смерть отца.)

А вот ещё (постинтеллектуалисты отдыхают):

– С Кремлем бы не подгадить... Хватит у нас стаканчиков?
– Тыщонок десять набрал-с, доберу! Сала на заливку куплено. Лиминацию в три дни облепортуем-с. А как в приходе прикажете-с? Прихожане летось обижались, лиминации не было. На лодках народ спасали под Доргомиловом... не до лиминации!..
– Нонешнюю Пасху за две справим!
Говорят про щиты и звезды, про кубастики, шкалики, про плошки... про какие-то «смолянки» и зажигательные нитки.
– Истечение народа бу-дет!.. Приман к нашему приходу-с.
– Давай с ракетами. Возьмешь от квартального записку на дозволение. Сколько там надо... понимаешь?
– Красную ему за глаза... пожару не наделаем! – весело говорит Василь-Василич. – Запущать – так уж запущать-с!
– Думаю вот что... Крест на кумполе, кубастиками бы пунцовыми?..
– П-маю-с, зажгем-с. Высоконько только?.. Да для Божьего дела-с... воздаст-с! Как говорится, у Бога всего много.
– Щит на крест крепить Ганьку-маляра пошлешь... на кирпичную трубу лазил! Пьяного только не пускай, еще сорвется.
– Нипочем не сорвется, пьяный только и берется! Да он, будь-покойны-с, себя уберегет. В кумполе лючок слуховой, под яблочком... он, стало быть, за яблочко причепится, захлестнется за шейку, подберется, ко кресту вздрочится, за крест зачепится-захлестнется, в петельке сядет – и качай! Новые веревки дам. А с вами-то мы, бывало... на Христе-Спасителе у самых крестов качали, уберег Господь

(И. Шмелёв, «Лето господне», 1933-1948.)

А у Солженицына читается его всегдашнее желание учить и исправлять человеческие недостатки. Вот он трясёт кулаком на деревенскую гопоту.

За полчаса до благовеста выглядит приоградье патриаршей церкви Преображения Господня как топталовка при танцплощадке далекого лихого рабочего поселка. Девки в цветных платочках и спортивных брюках (ну, и в юбках есть), голосистые, ходят по трое, по пятеро; то толкнутся в церковь, но густо там в притворе: с вечера раннего старухи места занимали; девчонки с ними перетявкнутся и наружу; то кружат по церковному двору, выкрикивают развязно, кличутся издали и разглядывают зеленые, розовые и белые огоньки, зажженные у внешних настенных икон и у могил архиереев и протопресвитеров. А парни – и здоровые, и плюгавые – все с победным выражением (кого они победили за свои пятнадцать-двадцать лет? Разве что шайбами в ворота...), все почти в кепках, шапках, кто с головой непокрытой, так не тут снял, а так ходит, каждый четвертый выпимши, каждый десятый пьян, каждый второй курит, да противно как курит, прислюнивши папиросу к нижней губе. И еще до ладана, вместо ладана, сизые клубы табачного дыма возносятся в электрическом свете от церковного двора к пасхальному небу в бурых неподвижных тучах. Плюют на асфальт, в забаву толкают друг друга, громко свистят, есть и матюгаются, несколько с транзисторными приемниками наяривают танцевалку, кто своих марух обнимает на самом проходе, и друг от друга этих девок тянут, и петушисто посматривают, и жди как бы не выхватили ножи: сперва друг на друга ножи, а там и на православных. Потому что на православных смотрит вся эта молодость не как младшие на старших, не как гости на хозяев, а как хозяева на мух.

(«Пасхальный крестный ход», Солженицын, 1966 год.)

Но у него же читаем вдохновенное о старой России:

Никогда Вера не видела – вне пасхальной заутрени – столько счастливых людей вместе зараз. Бывает, лучатся глаза у одного-двух – но чтобы сразу у всех? И это многие подметили, кто и церкви не знавал: пасхальное настроение. А кто так и шутил, входя: Христос Воскресе! Говорят, на улицах христосуются незнакомые люди. Как будто был долгий не пост, не воздержание, но чёрный кошмар, но совсем беспросветная какая-то жизнь, – и вдруг залило всех нечто светлее солнца. Все люди – братья, и хочется обнять и любить весь мир. Милые, радостные, верящие лица. Это пасхальное настроение, передаваясь от одних к другим – и назад потом к первым, всё усиливалось. Одна с собою Вера не так уж и испытывала чёрный кошмар прежнего, но когда вот так собирались – то этот кошмар всё явственней клубился над ними, как и сегодня всё явственней расчищалось нежданное освобождение. Дожили они, счастливцы, до такого времени, что на жизнь почти нельзя глядеть, не зажмурясь. Отныне всё будет строиться на любви и правде! Будущее открывается – невероятное, невозможное, немечтанное, неосуществимое. Что-то делать надо! что-то делать в благодарность! но никто не знал, что.

("Март 1917-го", А. Солженицын.)

Два года назад я услышал глубокой ночью благовест, точно бы звонили где-то вдалеке. Воображение, конечно же. Но он-то, воображаемый, выманил меня написать рассказ «Пасха» на забытом мною к тому времени русском (я говорил по-русски, но писать почти полностью разучился, пользуясь только английским). Рассказ этот для меня стал началом возрождения. До того словно бы мертвецом был. А как вспомнил русский и начал писать, так и ожил.

Вашингтон, четверг на Страстной, 2002 года.

Воскресение, cошествие в ад. Конец 14 начала 15 века

Предыдущие публикации:

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я