сегодня: 21/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 13/09/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Король Матиуш Первый мертв

Сергей Малашенок (13/09/04)

Да здравствует король Матиуш Первый!

Иногда это бывает именно так, как пишут придворные диссиденты. Умирает король и рождается нация. Иногда это бывает наоборот — умирает нация и рождается король. Иногда, приглядевшись, ты замечаешь, что умерли все.

Но, порою, ты понимаешь, что не можешь различить, что же из перечисленного, собственно, произошло?

Это как в «Воротах Расемон» у Куросавы. Как в «Синьорине Коре» у Кортасара. Или попросту как в какой-нибудь начертательной геометрии, когда каждая проекция, привязанная к буднично-ясной правде объекта, сама по себе предлагает наблюдателю свое собственное оригинальное сообщение, ошеломляющее однозначной неопределенностью какого-нибудь невежду — фантазера или доверчивого простачка.

И ты ловишь себя на мысли, что слово смерть в любом тексте превращается вдруг из пошловатого литературного штампа в печальное послание, пугающее лишь своей утонченной до извращения недосказанностью. И вот это-то превращение начинает мучить тебя уже не на шутку. И ты лежишь в ночи до утра, не в силах сомкнуть глаз от горя, и слушаешь, как в скверике за окном хохочет и хохочет пьяная шлюха.

Дело не только в литературе,— думаешь ты. Тем более что литературные приемы, умирая для искусства, не гипсовеют без пользы, не исчезают из оборота, они словно становятся «приемами жизни», переходят в социальную практику, ха-ха, когда любая реальность может быть представлена только как сумма бесконечного ряда, каждый член которого — та или иная версия банального вранья. Теперь искусство это жизнь, а жизнь это политика. А политика это вранье, а худший врун в политике тот, кто требует правды, делая вид, что она его интересует. И ты усмехаешься, потому что где-то это не совсем уж чтобы оригинальная максима. Ну да, эта ночь проходит, и тебя охватывает предутренняя душевная тупость. Совершенно непонятно,— думаешь ты,— почему самоубийцы так часто сводят счеты с жизнью именно под утро? Тебя лично утром после бессонной ночи охватывает какое-то почти философское спокойствие, если не безразличие, хотя неизвестно, бывает ли безразличие философским?

Утром после бессонной ночи ты останавливаешься на неглубокой догадке, что сказка Король Матиуш I — это история самого Корчака, очищенная от той чрезмерности на грани безвкусицы, которую всегда демонстрирует... судьба, наверное. Да-да, опять искусство, пусть не без эстетических потерь, стало жизнью. Не наоборот. Пошел в печь вместе с чужими детьми. Сам. Если бы это было чьей-то фантазией, или, как теперь говорят, проектом, то многие сочли бы такой проект бездарной подделкой или попросту симуляцией. Трэш — так, кажется. Что-то в этом роде.

Кстати, а если бы Корчак отказался, или, вернее, просто остался, разве это подлежало бы осуждению? Обсуждению? Если бы, хоть ему это было бы и не к лицу, ведь он был сказочник, он смог стать другим, более сентиментальным и, в то же время, психически адекватным? Если бы, короче, его попросту не было? То что? Разве не мог он после, впоследствии, или, скорее, вследствие, родиться все-таки, пусть не совсем таким, каким он был на самом деле, но исполненным трагического знания о себе и о нас всех?

А дети? Дети бы все равно умерли.

В конце концов, в Освенциме и в Треблинке сожгли бездну детей, никому не известных, в отличие от тех, корчаковских. Но именно эта неизвестность словно открывает твоему внутреннему взгляду всю метафизику трагедии, превращает историю в Историю. А самопожертвование Корчака — разве оно не ведет к путанице в твоем сознании? Разве не вызывает другие, не те слезы? У тебя комок в горле, но он слишком сладкий. О, этот еврейский учитель, он превратил и свою, и их гибель всего лишь в урок этики. Но этика и История — это разные науки. И потом, разве не позволил тебе Корчак пользоваться своим подвигом для того, хотя бы, чтобы переживать снова и снова подобие катарсиса, его всего лишь иллюзию, потому что в таком случае ты, или Галич, или кто-то другой — вы, наоборот, превращаете Историю в историю?

Послушай, возможно, поступок Корчака был его ответом, его философией общего дела умирания невинных, противопоставленной философии общего дела убийц, а возможно, это было просто самоубийством, но таким, что ни один святоша не придерется, и сам Бог проглотит обман? «Так хочет Бог!» — выводит формулу духовного спасения обреченных Симона Вейль.

«Так Ты этого хотел?» — задает Корчак риторический вопрос, риторический, потому что самоубийца и не нуждается в откровении.

Впрочем, кроме Истории существует просто судьба. Кроме злодейства существует нелепый случай и, что еще более нелепо, естественный ход событий. Но почему же даже в последнем случае мысль о смерти другого вызывает, ты уверен, в каждом, мгновенную мысль о самоубийстве, чаще всего слишком короткую, чтобы даже быть опознанной сознанием?

Этот наивный вопрос почему-то настойчиво требует ответа, и тогда ты вспоминаешь свое прощание. Не ребенка, слава Господу Богу, нет, старуху, мать. Когда она умирала. Это ведь банально — уединенная вещь, смерть. Но дело было в другом. Казалось бы, между тобою и матерью никогда не было так называемой духовной связи, но ты чувствовал, или тебе казалось, что уход матери парадоксально превращает вот этот, такой уже стершийся в деталях мир, в тот, в другой не для нее, а для тебя. И никаких колоколов, не спросишь — не по мне ли звонят? Только тоска.

Не легче ли реально умереть? И самому? И ты понимаешь, как многие в мире знают, что все эти закорючки с точками, все эти вопросики — не пустые знаки препинания.

Но ты, однако, не умираешь пока. Вместо этого ты переживаешь духовный кризис, так это, кажется, называется. Словно бы рождаешься заново, а чувство вины хотя и мучает тебя, но взамен дает объем, высоту внутреннего пространства и так далее. Твой герменевтический опыт возрос на опыт, как тебе могло бы показаться, самой смерти, но ты-то знаешь, что на самом деле это всего лишь опыт предательства. Что ж, и это не мало. Да и что с того?!

Все равно, то, что было однажды между двух великих немот, то есть, твоя неопределенная, случайная, маловероятная жизнь — она обретет обязательно, в любом случае, статус сначала ненаписанного, и потому казавшегося талантливым, многообещающим, а потом законченного, перевранного, пошло переписанного и, наконец-то, всеми забытого текста.

И все же, пишите сказки, дамы и господа!



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я