сегодня: 23/01/2020 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 08/09/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Дневники с закладками

Рита де Миллер (08/09/04)


Часть I. Ни слова правды


Суббота, 17 апреля

21:37

Маленькая рыжая кошка свернулась в углу комнаты, тихо дышит и не боится дрожащей стены, за которой дверь подъезда, утяжеленная тремя ломами из дворницкой. За дверью давно никого нет, и снег с лопат остается по-прежнему белым, колючим и режущим глаз. Миллионы красно-коричневых пятен, мелькающих от долгого рассматривания лампы дневного света, разлетаются концентрическими окружностями, не доставая пятьдесят шестого дюйма в диагонали телевизора и еле касаясь табуретки, сожженной в прошлом году только потому, что на нее положили увеличительное стекло, сделанное из ста тридцати линз, соединенных вместе и помещенных под луч синеватого зимнего солнца. Сегодняшний луч, кстати, игриво раздвигает занавески и целится прямо в переносицу. Лениво передвигаясь с юго-запада на северо-восток угловой комнаты, Рита бормочет отрывки из Ларошфуко, сдобренные сливовым конфитюром в уголках рта. Мимолетная зависимость от скрипнувшей половицы время от времени покачивает дом, плывущий, а может летящий по траектории секундной стрелки хороших механических часов, защищенных от пыли, давления и гринвича.



Воскресенье, 18 апреля

17:42

Ранние капли падали, размывая телефонный номер, записанный на карнизе. Растворившийся в апрельской воде префикс все сильнее отдалял Риту от единственного звонка, от болтающегося маятником телефона — небулайзера для задыхающегося от весны, от замаранного паспорта гражданина какой-то африканской страны, приехавшего посмотреть на русские блины, пельмени, каши из топора, и нашедшего топорище в метре от своей кудрявой головы.

Помнишь, под неизменную «Рио-Риту» мы весело шагали в безрадостную осень, делая подножки проезжающим по лужам велосипедистам, крича что-то смешное и необидное вслед. Как мы неразборчиво прятались от любопытных милиционеров под водосточными трубами и, закрывшись двумя зелеными зонтами, рассказывали анекдоты про летающих крокодилов, потерявшихся между пятницей и Африкой. Разве не тогда ты написал моими цветными карандашами свое имя и телефон на первом попавшемся карнизе, куда мы взобрались рано утром встречать рассвет и слушать чибисов?

Где он, этот дом. Я ищу его целую зиму, перебегая улицы. Я спрашиваю у прохожих, но они лишь крутят пальцами у виска, накидывая мне на плечи темно-вишневые шали. Не шали, Рита. Не шали.



Вторник, 20 апреля

00:49

Ляжешь у воды, где пузырьки, играя, образуют круги, в которые, как в зеркала, смотрятся смущенные русалки. Станешь думать о теплом хлебе, остывающем в мешке около скворечника, полного прошлогодних крошек, послезавтрашних солнц и попискиваний нешоколадных сюрпризов, растягивающих маленькие ножки, затекшие в условиях теплой скорлупы. Выйдешь на разделительную полосу, чтобы докрасить белым и ровным стертый за зиму прямоугольник, не уступающий рельефами вангоговским ирисам, сделать его трехмерным, назвать домом восходящего солнца. Пустишь первый в году мыльный пузырь и вскрикнешь от радости... И сразу со всех сторон шикают, тихо, Рита, не до тебя сейчас. Тихо, Рита, разбудишь трубочиста, заснувшего, держась за пуговицу. Тихо. Рита на цыпочках влезает в люльку, и она поднимается до пятьдесят четвертого этажа, где домывает форточку встречающий весну промышленный альпинист — единственный, кто улыбается Рите, кто протягивает руку и снова скользит по стеклу, покачиваясь на дощечке и застенчиво щурясь. Рита любуется легкими движениями ветра, колышащего шнурки на ботинках, сильными пальцами, держащими скребок, и ямочками в стене здания, построенного в конце прошлого века архитектором Ц.



Вторник, 27 апреля

00:51

Тяжелые капли, замерзая и кристаллизуясь, прожорливо царапали лобовое стекло машины. Серебряный трабант закрывал прямоугольник свежего асфальта, примятого катком лишь позавчера, чихал, как старый аллергик на маковом поле, и косил галогеновыми фарами с плюхающимся из стороны в сторону тосолом. За рулем сидел пожилой и грустный афроамериканец и напевал себе под нос песенку про бесцеремонную девушку, съевшую маргарин. Под звуки чудного альта на заднем сидении распускались саженцы сакуры, проросшей сорняком на кукурузном поле, и очень хотелось курить.

Автомобиль качнуло порывом ветра, песня оборвалась на слове «съела», свежераспустившаяся японская культура беспорядочно разлетелась по безобшивочному салону, а сигареты неприлично намокли. Таким был обычный день маленького трабанта, всю жизнь мечтавшего стать галенвагеном.



Воскресенье, 2 мая. Лысая гора.

2:38

Кусочки планеты Уран неслышно падали у подножия Лысой горы. Летающие тарелки разрезали воздух, метлы протыкали облака, и дождь, провоцируя массовые увольнения сотрудников Гидрометцентра, зарядил дробью из многоствольного. Перепуганные женщины с мокрыми растрепанными волосами размазывали оранжевую тушь по щекам и покрывали головы полиэтиленом. Вскоре на утоптанной площадке выстроились одинаково упакованные маргариты, они громко полифонически пели, отчаянно контрапунктируя и перестраиваясь в три шеренги на каждом двадцатом такте. Руки и головы работали мексиканской волной, чтоб сверху все было видно, чтоб так и знали. Наверху в полной темноте разгоняли облака, оттаскивали их к соснам и насаживали на верхушки. Признаками долгого и непрекращающегося дождя облака-баранки вращались вокруг стволов, шипя и панируясь корой. Маргариты выкладывали камешками маленькие клумбы с маргаритками, которые вот-вот зацветут, дайте только древкам от майских флажков прорасти. Дайте только.



Среда, 5 мая. Лунное затмение.

1:05

Оранжевой она была, когда вылупилась из апельсина. Ее кожура летела вниз маленькими астероидами, которые меняли траектории и разбегались врассыпную. Три недели на Землю лил оранжевый дождь со вкусом цедры, а на всех цитрусовых вырастали наклейки-ромбы с маркировкой «Поставки с Луны». Их заколачивали в большие деревянные ящики, и в каждом — на свет рождался маленький и неизученный чебурашка, которого нельзя было поливать после полуночи, кормить мясом и водить на прием к лору. Луна изобрела ширму и меняла рельеф, прячась то выше пояса, то ниже, краснея от смущения и забегая за антенны высоких новостроек с пентхаусами. И чем плотнее становилась ширма, тем больше было желающих подглядывать. Любопытные и неспящие горожане выбегали на улицы с телескопами или фотоаппаратами-мыльницами и пытались вспыхнуть на Луну, чтобы осветить то, что прикрыто. Но свет батареечной вспышки не добивал до маленьких ножек, до клюва, спрятанного в слишком правильном яйце, чтобы это было правдой. Луна качалась из стороны в сторону, притупляя бдительность и вызывая неоднозначные сновидения.

Утром уже было солнце.



Четверг, 13 мая.

2:46

Отскоки капель от асфальта, каучуковые мячики из детства, попавшие в траву и потерянные навсегда. Как трудно переступать через дождевых червяков, смотрящих на тебя умоляющими глазами и просящихся в банку. Они будто говорят: «Скорми меня рыбе, спаси от протектора!». Но ты проходишь мимо, перешагивая и удивляясь литражу майского дождя. Твой флажок размок, твои бескозырка белая в полоску воротник давно превратились в парадную одежду бомжа с лицом токаря шестого разряда. Или банковского клерка с тонкими пальцами и въевшимся отпечатком на безымянном. И татуировкой-якорем — не по глупости, а за идею.

Зонты в нашем городе давно промокают, не складываются и ярко-желтые. Мальчики, разносящие газеты, подкидывают мокрые тряпочки с гарнитурой Garamond консьержкам. Миллионы тонн асфальта отражают большую брызгалку, которая никак не унимается, а лишь сильнее скручивается. Правая рука вверху. Стало быть, праворульные проезжают первыми.

Кто-то выключает звук дождя и становится слышно, как продавец полумертвых курочек напевает зацикленную коду саундтрека к «Ну, погоди!». Говорят, хорошая примета...



Четверг, 27 мая.

00:02

Дождь свернул водосточную трубу в доме напротив. Она так и лежала свернутая, пока почтальон, проходя мимо в своем дождевике, не начал запихивать туда старые посылки, адресаты которых так и не соизволили явиться на почту. Возврат, возврат, возврат — печати, не отличающиеся разнообразием, перекосили эти и без того помятые свертки, из углов которых торчали до сих пор сухие макароны, пяточки шерстяных носков разных цветов и рекламные буклеты из кабинетов стоматологии. С тех пор каждый второй почтальон, проходя мимо большого жестяного свертка считал своим долгом утрамбовать начинку тяжелыми деревянными ящиками, картонными тубусами и литрами сургуча, списанного за ненадобностью. Часы приема почты сдвинулись, все полосатые коты из ближнего подвала перестали просыпаться и голосить, люди стали опаздывать на работу, крановщик успевал подняться только наполовину, долгострои стали атрибутом времени, которое стало медленным настолько, что минутная стрелка не выдержала и упала в банку с клеем в отделе доставки. Свиридова перепутали с Мориконе, Хлебникова с Асадовым, а Босха с Шиловым. Диджеи делали свою несложную работу, жиха-жиха, и никто даже не жухал. Дожди перестали идти, когда отключили воду, Рита вместе с другими людьми лежала на улице на надувном матрасе и смотрела на скрюченную когда-то водосточную трубу, готовую лопнуть, как большая и никому не нужная кулебяка.



Четверг, 1 июня.

1:27

Малиновым сиропом залила соседей. Приходили из инстанций, снимали, показывали, грозили пальцем. Я кричала, рвала на себе волосы, но газовый баллон не бросила. Сифон в форме пингвина делал простую и плохую газировку, баллончики не меняли, потому что в хозяйственном вырубили свет и под шумок переоборудовали в ювелирный. Мимо автострады вышагивали кони в яблоках, выдающие себя за гусей. Важный чиновник из Москвы переключал светофор с точностью атомных часов, когда в Петропавловске-Камчатском уже полночь. А милый надувной крокодил, оторвавшись от ржавого багажника взмывал в небо, как олимпийский мишка. Все плакали и пили пиво из складных стаканчиков. Одуванчики еще не побелели, зато летел пух, и дети, высланные из города в пионерские лагеря, высовывали носы из автобусов и громко чихали.

Лето потому что.



Вторник, 22 июня.

1:25

Маленькая зеленая лошадка металась по ипподрому, пытаясь разбудить директора букмекерской конторы. Из-под копыт то и дело вылетали лотерейные билеты и складывались в аккуратные стопочки. Валенки давно стерлись и сквозь залатанные пятки уже отчетливо поблескивали врожденные золотые подковы с гравировкой красивыми вензелями — фамилией директора цирка. Легкий ветерок сдувал входные билеты на сиденьях трибун и протаскивал вдоль рядов пластиковый стаканчик с двумя глотками обезгаженной колы, пожеванной трубочкой и номером телефона на дне.

Рита всегда болела за красных.



Понедельник, 5 июля. Про футбол.

6:42

Маленький город замело снегом. Пьяные согревались остатками, молодые — дорогами. Рудгер Хауэр аккуратно расстреливал четырнадцатидюймовый экран кухонного телевизора. Рита сидела и боялась.

Старые эвакуированные трамваи брюзжали и подогревали одноколейку, на другом конце которой дорожные рабочие в обесцвеченных жилетах грели руки и доставали из закромов трехлитровые банки с кипятильниками.

Застарелый снег покрывал лица прохожих моросью и развешивал тут и там платочки для запотевших очков. Маленький ручной крокодил свернулся калачиком на третьем этаже многоэтажки и мирно посапывал, думая о мандаринах и черепашках, вяжущих шапочки. Ласково грела настольная лампа, имитируя справочник о турецких курортах с голубыми бассейнами и нетронутыми покрывалами на огромных кроватях.

Маленький город замело снегом. На канализационных люках он отогревался в дождь. И Рита до сих пор не поймет, было это или не было, ведь Греция очень далеко, а португальский мальчик так искренне плакал.



Вторник, 2 июля

2:39

Листья танцуют шуточный танец, балконная дверь хлопает и скрипит, поливальная машина, как фонарь при дневном свете, льет на окоченевший асфальт, разбалтывая остатки холодной воды по дну цистерны. В заколоченном доме уже никто не живет. Его обнесли железным забором, повесили табличку, прислонили остановку и продают чипсы с укропом. На балконе третьего этажа сушится красное белье, остальные окна и балконы пустуют, стекла в них выбиты, двери выброшены, а стены покрыты инеем. Горшок с диффенбахией валяется на северо-востоке зала с единственным комодом, живущим здесь со времен целований генсеков. Три раза в неделю женщина в оранжевом приходит сюда с ведром и собирает в него секретики прежних жильцов. Эта женщина — Рита.


00:59

Закутанная в махровое полотенце Рита на цыпочках выходила моржевать в ближайший фонтан. Ноги скользили по обесцененным пятакам и прилипали к застывшим жвачкам, но красота требовала. Красота в последнее время отражалась в запотевшем зеркале, как мозамбикский турист в гербе Иркутска, и холодные дожди добавляли эффект потекшей масляной краски, совершенно плоской, будто ее нанесли одним большим мазком и тут же положили под пресс.

Дожди шли всю неделю. Совершенно прямые волосы выдавали в недавней Рите просто мокрую женщину, шлепающую босыми ногами по пешеходным переходам обесцвеченного от дождя города, и только сигналы светофоров разливали потемкинские флажки и ненадолго превращали целый квартал в фотолабораторию.



Продолжение следует.



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я