сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 03/09/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Челкаш №12. Горький: версия судьбы

Павел Басинский (03/09/04)


Переход или гибель

«Человек это переход и гибель»,— говорил Заратустра Ницше, имея в виду, что человек есть «мост», протянутый природой (в Бога к тому времени Ницше уже окончательно не верил, Бог для него «умер) между животным и сверхчеловечеком. С этой «истиной» в последней инстанции молодой Пешков познакомился еще до того, как стал М. Горьким. Она, по крайней мере частично, ответила на его духовные искания.

Но прежде — некоторые бытовые подробности пребывания его в Нижнем.

С октября 1889 года он устраиваться работать письмоводителем к присяжному поверенному А. И. Ланину за 20 рублей в месяц. 20 рублей деньги хорошие. Это меньше тех 30 рублей, которые «весовщик» Пешков получал на железной дороге, но и не 3 рубля, за которые он работал в адовой пекарне Семенова. Тем более что Ланин, судя по всему, работой Пешкова не обременял, зато позволял ему в любое время пользоваться своей роскошной библиотекой.

Ланин был личностью в Нижнем очень известной. Прекрасный адвокат, либеральный общественный деятель, председатель совета Нижегородского общества распространения начального образования. «Влияние его на мое образование было неизмеримо огромным,— писал затем Горький.— Это высоко образованный и благороднейший человек, коему я обязан больше всех...»

Есть подозрение, что Ланин взял Пешкова в письмоводители отчасти из милосердия, отчасти из собственного интереса к этому необыкновенному «самоучке». Но это никак не был вариант доктора Преображенского и Шарикова, как у Булгакова в «Собачьем сердце». К 1889 году Пешков уже был удивительно для своих лет и социального уровня образован. Вернее сказать, начитан. Ланин взялся за образование Пешкова.

Любопытно сравнить его и Ромася фотопортреты, поместив между ними портрет Короленко. Если совместить лицо Ромася с Ланиным, то получится почти Короленко. Во внешности Ланина сочетались барин и интеллигент. Густая шелковистая борода, в которой есть что-то «тургеневское», как и в умных, проницательных, но очень доброжелательных глазах. Огромный лоб, но без «упрямства» Ромася и Короленко. Большие, красиво очерченные уши, кажется, созданные для того, чтобы внимательно выслушать собеседника.

Трудно вообразить, какой из полуграмотного Пешкова был письмоводитель, но хлопоты Ланину он доставил тотчас же, так как в том же октябре был обыскан, арестован и заключен в первый корпус ниджегородского замка.

Это было как бы «эхо» Казани. После разгрома студенческого движения, отчисления и высылки многих студентов (среди них будущий Ленин) часть из них осела в Нижнем. Вообще в Нижнем произошло своеобразное повторение Казани, и Горький вновь оказался среди своих казанских приятелей. Среди них А. В. Чекин и С. Г. Сомов, с которыми он и поселился в трехкомнатной квартире по Жуковской улице. Чекин педагог, организатор народнических кружков в Казани, продолжал заниматься этим в Нижнем. Сергей Сомов был странный человек. В письме к Груздеву Горький утверждал, что Сомова описал Боборыкин в романе «Солидные добродетели» и Лесков — в рассказе «Шерамур». Когда же Груздев усомнился, что карикатурный персонаж эмигранта, выведенный в рассказе Лескова и есть бывший приятель Горького, тот стал на этом настаивать: «С. Г. Сомов именно таков был, как его написал Лесков: среднего роста, квадратный, с короткой шеей, отчего казался сутулым. На квадратном лице — темненькие, пренебрежительные глазки, черная, тупая бородка. Уши без мочек. Голос — ворчливый, бурчащий, фраза небрежная, короткая. Черноволосость, прямота и жесткость волоса указывали, как будто, на инородческую, всего скорее, калмыцкую кровь. После остался сын в Саратове. Писал мне в 17 или 18 гг. С. Г. был убежден в своей исключительной гениальности, но это выходило у него не смешно и не тяжело, а как-то по-детски забавно. «Гениальность» делала его отчаянным эгоистом. Был прожорлив. Съедал молоко своих девочек; у него было две, обе очень болезненные. Когда их мать, некрасивая, нездоровая и задавленная нищетой, говорила ему: «Как же дети? Ты съел их молоко!» Он ворчал, что неизвестно еще, дадут ли дети миру что-нибудь ценное, тогда как он — уже... В общем же это был все-таки хороший человек. Странно, что некоторые его идеи — напр<имер> о Китае — совпадали с идеями Н. Ф. Федорова».

Это действительно странно, учитывая то, что первая книга русского религиозного философа Николая Федоровича Федорова вышла в 1906 году в городе Верном, а вторая — в Москве в 1913 году. По воспоминаниям Чекина один из «трудов» Сомова назывался «Электрическая теория социологии». Остается добавить, что Сергей Григорьевич Сомов родился в 1842 году и, значит, был старше Алеши Пешкова аж на 26 лет...

За совместное проживание с этим странным человеком Пешкова и арестовали. На первом же допросе, по замечанию полиции, он «держал себя в высшей степени дерзко и нахально». В очерке «Время Короленко» Горький описывает пребывание свое в замке с иронией.

Допрашивал Пешкова начальник нижегородского жандармского управления генерал И. Н. Познанский — это говорит о том, какое значение придавали разным «странным» людям, вроде Сомова и Пешкова, в нижегородской жандармерии. Познанский был личностью глубоко несчастной, и Пешков знал об этом, как и весь город.

18 апреля 1879 года, когда Познанский служил начальником Санкт-Петербургского жандармского управления, его 16-летний сын, ученик Первой петербургской гимназии был найдем мертвым после сильнейшего отравления морфием. В убийстве его подозревалась гувернантка, француженка Маргарита Жюжан. Адвокатом ее выступил знаменитый А. Ф. Кони, в результате чего суд вынес оправдательный приговор, а сын главного петербургского жандарма был признан морфинистом.

Сюжет этот, скорее, не для Горького, а для его друга и затем врага на долгие годы — Леонида Андреева. Он любил подобные истории. Но для генерала, переведенного после скандала в Нижний, то была личная трагедия.

Горький описывает генерала в мягких, хотя и иронических тонах. « — Какой вы революционер? — брюзгливо говорил он.— Вы не еврей, не поляк. Вот — вы пишете, ну, что же? Вот когда я выпущу вас — покажите ваши рукописи Короленко,— знакомы с ним? Нет? Это — серьезный писатель, не хуже Тургенева...». Самое забавное, что Пешков действительно впервые отправился к Короленко уже после ареста. Таким образом первым серьезным «ценителем» его «Песни старого дуба» был добрый жанжармский генерал, который и благословил его на литературный путь. Ведь известно, что Пешков прятал от друзей свои стихи, стеснялся их. После обыска они разумеется оказались у генерала. И если бы он обругал их, кто знает, может быть, Пешков и не решился бы пойти на суд к Короленко? Смешная, но версия.

Дочь генерала была талантливой пианисткой. О том, как Пешков с улицы слушал ее музыкальные упражнения дома, Горький затем описал в отличном рассказе «Музыка». Так что генерал Познанский сыграл в судьбе Горького своего рода выдающуюся роль, что говорит о непростой связи литературы и российской полиции.

Ланин не зря натерпелся от своего служащего, которого он даже готовил в присяжные поверенные. Первая книга Горького носила посвящение А. И. Ланину. Между прочим, его имя на титульном листе могло всерьез навредить легенде по имени «М. Горький». Как и тот несомненный, но пока неизвестный широкой публике факт, что невольный (или сознательный?) творец этой легенды вышел отнюдь не из низового народа и тем более не из босяков, а из семьи весьма богатого в Нижнем старосты цехового сословия Василия Васильевича Каширина, всерьез мечтавшего выдать свою дочь Варвару за дворянина. Но не только об этом не знала публика, взахлеб читавшая «Очерки и рассказы», а через два с небольшим года раскупавшая в книжных магазинах другое, совсем необыкновенное издание, о котором сегодня не то чтобы молодой, но и самый маститый русский писатель не смеет и мечтать — «Критические статьи о произведениях Максима Горького», изд-е С. Гринберга. СПб.: 1901.

Например, не знала она о том, что этот якобы «босяк» еще до выхода первой книги был знаком (лично или по письмам) с виднейшими личностями своего времени: Н. Ф. Анненским и В. Г. Короленко, Ф. Д. Батюшковым и Н. К. Михайловским, Д. В. Григоровичем и А. С. Скабичевским. Это было просто тогда: заявиться в дом Короленко (да хоть бы и Льва Толстого), показать рукопись, получить отклик. Будучи провинциальным журналистом перекинуться парой слов с гениальным художником Верещагиным, оказавшимся на Нижегородской Всероссийской промышленной и торговой выставке. Послать рассказ по почте в столичные «Русские ведомости» (даже не сам отправил, а его приятель Н. З. Васильев, без ведома автора) и через месяц читать рассказ («Емельян Пиляй») напечатанным. Сидючи в «глухой провинции», искать в столице издателей через посредников (В. А. Поссе) и находить — не одного, так другого. Отказались издавать «Очерки и рассказы» О. Н. Попова, М. Н. Семенов и А. М. Калмыкова (не выгодно). Зато взялись А. П. Чарушников и С. П. Дороватовский. И не прогадали! Без малого через год два выпуска «Очерков...» дополнил третий и вышло второе издание первых двух.

Поражает невероятная плотность культурного пространства в «нищей» (как говорили в советской школе), гигантской, бездорожной стране! Словно между столицами и провинцией не было никакого расстояния! Между тем сегодня, во времена факсов и интернетов, это расстояние кажется безмерным, почти непреодолимым.

Вот еще пример. Через два месяца после выхода «Очерков и рассказов» литературная знаменитость опять попадает в тюрьму. На сей раз посадили уже как политического преступника, по старым, еще тифлисским революционным делам. Арестовали в Нижнем, но сидеть надлежало в Тифлисе, на месте, так сказать, преступления. И вот из Метехского замка Горький как бы между прочим пишет жене: «Гиббона» скоро прочту». То есть что же и читать в провинциальной тюрьме, как не гиббоновскую «Историю упадка Римской империи», сравнивая ее с упадком империи собственной?

Когда главный редактор «Русского богатства», критик и публицист Н. К. Михайловский обозревал в своем журнале «Очерки и рассказы» «господина М. Горького», то естественно задался вопросом: каким образом в произведения этого «самоучки», не знавшего иностранные языки, проникли идеи Ницше, которого в самой Европе в то время еще считали обычным умалишенным?

Вероятно, решил Михайловский, ницшевские идеи попали туда случайно. Они «носятся в воздухе» и «могут прорезываться самостоятельно». Замечание достойное той эпохи! Европейская профессура в большинстве все еще считает Ницше «неудавшимся филологом», «зарвавшимся мыслителем», а в России его идеи «носятся в воздухе» и «прорезываются самостоятельно» — и где же?! — в творчестве провинциального газетчика!!!

Впрочем, Михайловский явно переосторожничал. Ничего случайного в «ницшеанстве» самоучки из Нижнего Новогорода не было. И не сам ли Михайловский еще в 1894 году выступил в «Русском богатстве» с двумя капитальнейшими статьями о Ницше, равных по глубине которым в европейской периодике пока еще не было? Не он ли едва ли не первым заговорил об особой «морали» Ницше («он — моралист и притом гораздо, например, строже и требовательнее гр. Л. Н. Толстого»)? И это в то время, когда Европа считала его исключительно аморальным мыслителем. Не он ли, задолго до экзистенциалистов, поставил кардинальный вопрос: «Ницше и Достоевском»? Этих статей Горький не мог не знать. Знал он, как сегодня известно, и о специальных исследованиях: статьях московских профессоров Н. Грота, Л. Лопатина, П. Астафьева и В. Преображенского в «Вопросах философии и психологии», появившихся в 1892–93 гг. Спорил о них со студентами ярославского лицея.

Нет, вы только представьте! В конце 80-х, находясь на пороге окончательного безумия, Ницше только-только получал первые весточки о том, что его признали одинокие умы Европы и Скандинавии. Только-только Георг Брандес в Дании выступил с лекциями о загадочном «базельском мудреце». Только-только законодатель интеллектуальной моды во Франции Иполлит Тэн бросил свой благослонный взор на без пяти минут сумасшедшего. А через несколько лет ярославские студенты ожесточенно спорят с каким-то типом, не окончившим даже начального училища Кунавинской слободы в Нижнем Новгороде о феномене Фридриха Ницше!

Это и была Россия, «которую мы потеряли». И в этой стране не могла не произойти революция! Что-то такое обязательно должно было случиться. В культуре той эпохи была какая-то чудовищная избыточность. Все ярко, нереально, преувеличено! Что ни писатель, то явление. Что ни фигура, то «мессия». Явление Белого с «Симфониями», Блока с его «далями» и «Незнакомкой», Андреева с «Бездной». И молодой Горький здесь не только не исключение, но — по крайней мере на протяжении конца 90-х начала 900-х годов — главный законодатель этой литературной моды.



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я