сегодня: 17/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 12/08/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Гомо постсоветикус и правда как технология

Сергей Малашенок (12/08/04)

Гомо советикус возвращается. Разумеется, теперь это уже гомо постсоветикус, но при всех особенностях у этих объектов едва ли не больше сходства, чем различий. Все чаще этот тип (или архетип) мелькает в передачах первого и второго каналов ТВ, и все громче его голос звучит в нас самих, в каждом из нас, ибо явление это сложное и, можно сказать, измученное диалектикой.

Что касается литературы, которая только и является предметом наших насущных забот (а отнюдь не политика, цирк, балет или телевидение), то в литературе пока что никаких явных следов гомо постсоветикус я лично не обнаружил, и, думаю, если обнаружу в ближайшее время, то в сильно замаскированном виде.

Да ведь, собственно, и в советской литературе дела с гомо советикус обстояли примерно так же. Несмотря на несомненную реальность этого феномена, в советской литературе, официальной и неофициальной, известных широкой публике текстов, прямо относящихся к гомо советикус, почти нет.

Соответствующее знание пришло к нам из других источников. Кроме всего прочего, сие доказывает, что распространенная убежденность в том, что русская литература с успехом заменяет нам и психологию, и социологию, и философию — не вполне адекватно. Существует большая разница между пропагандистским человеком советским и почти научным гомо советикус, слухи о существовании которого до большинства дошли с большим опозданием, чисто благодаря существованию Би-Би-Си, радио Свобода и прочих околошпионских центров. С другой стороны, между литературным «советским человеком» и гомо советикус, несомненно, существует той или иной степени прочности объективная связь.

Да и преувеличиваю я несколько, кажется. В том смысле, что черты нашего специфического гомо можно обнаружить черт знает в каких героях опусов сталинских классиков. Например, Петр Первый работы Алексея Толстого как будто носит тайком под царским камзолом золотую звезду героя СССР, да и вообще император напоминает фантастического агента ГПУ, засланного в прошлое по заданию партии для обустройства России на соответствующий манер.

Впрочем, пример-то я выбрал не совсем удачный. Потому что, на мой взгляд, в советской литературе было всего три относительно раскрученных книги, посвященных конкретно гомо советикус, и одной из них был роман Алексея Толстого «Петр Первый». Другие два волюма — это знаменитый «Кавалер Золотой Звезды» Бабаевского и столь же знаменитая сталинская кулинарная «Книга о вкусной и здоровой пище».

Здесь ведь легко запутаться и принять только слегка модернизированные экземпляры из коллекции старых русских классиков за нечто действительно новое. Причем не только у гениальных Булгакова, Платонова, Зощенко, Шукшина можно обнаружить под внешне вполне новой оболочкой старую начинку от Достоевского, Гончарова, Чехова. У огромного большинства так называемых выдающихся советских писателей в текстах, при всей внешней совковости, превалирует все же тихий, невольный антисоветский пафос, очень мало, впрочем, родственный явному антисоветизму, присущему ангажированному диссидентскому самиздату в целом, который как раз был очень и очень советским по форме.

Возьмем, скажем, булгаковского Шарикова. В нем, по-моему, совсем не так уж много специфически советского. Мне он вообще напоминает чеховского профессора Серебрякова: такой же любитель пожрать, выпить, трахнуть — под аккомпанемент нечленораздельной демагогии — а то, что демагогия имеет некий пролетарский акцент, то это не так существенно. Как мы теперь знаем, пролетарская демагогия ничуть не хуже рыночной, ибо внутри у нее все равно общечеловеческая суть, старое доброе жульничество, кидалово даже по поводу типа добра и зла. Или. Сколько бы ни было в шолоховской «Поднятой целине» наружных прославлений якобы новых, советских представлений о духовных ценностях, о пролетарском гуманизме в затылок, но когда читаешь страницы о раскулачивании многодетных семей, понимаешь, что тут пахнет все теми же Толстым и Достоевским. Потому что как бы ни был политически грамотен и по-человечески ушл товарищ Давыдов, а все-таки он козел и большая сволочь. Прежде всего потому, что и сам, видимо, мучаясь слезой ребенка, как бы уговаривает читателя не сильно переживать, то есть развращает его. Получается некая агитация в пользу дьявола.

Таким образом, очевидно, что для того, чтобы адекватно выразить дух самого гомо советикус и мира, в котором этот гомункулус оперировал, писателю необходимо было прежде всего почувствовать тонкую (или не очень) грань между проповедью и... пиаром.

Пусть термина «пиар» в словаре советского языка не было и не могло быть, но само это событие, то есть трансформация старинной этики в моральную технологию (или в технологию морали), свершилось тогда в полной мере со всеми вытекающими из этого последствиями. То есть Россия и в данном вопросе оказалась родиной слонов.

Принцип «кто кого переврет, тот и правду сказал» — один из фундаментальных для гомо советикус, причем эта самая «правда», образующаяся из наглой и очевидной силы лжи, становится для нашего гомо именно его внутренней правдой. А правда (уже без кавычек), как известно, для русского человека важнее хлеба.

Вот почему главной, центральной книгой о гомо советикус я считаю ту сталинскую «Книгу о вкусной и здоровой пище», роскошно изданную в голодные пятидесятые двадцатого, с умопомрачительными иллюстрациями по поводу яств и вин. Важным новаторством этого авангардистского произведения является отсутствие в нем видимого героя. В этом смысле Книга словно иллюстрирует еще не появившиеся на свет опусы французских постмодернистов и прочих концептуалистов и интертекстуалов. На страницах книги героя нет, но как много говорит эта Книга о советском человеке, а, главное, о его внутреннем господине, о гомо советикус, информационная агрессия этой книги для которого потому и сильнее правды его собственного, реального голода, что ничего не желает знать об этого голода существовании. Не знаю, но мне кажется, здесь сказалась и одна очень женственная черта мужественного русского национального характера. Когда, перефразируя, при хорошем пиаре — и уксус сладкий. Это ведь очень по-русски, при всем уважении к французскому остроумию Бодрийара, так много внимания уделившему обшечеловеческому смыслу и значению наступившей эпохи пиар-технологий.

Существует формула, утверждающая, что всякая нация конструирует представление о самой себе из воспоминаний и забвений. То же самое, очевидно, можно сказать и о самосознании личности. Однако, как доказывает русский опыт, существует и другой путь самоидентификации — между забвением и забвением. И тогда действительность, то, что помещается между этими двумя точками беспамятства, начинает для самого себя терять, подобно тыняновскому поручику Синюхаеву, доказательства существования, в то время, как гиперреальность утопии по законам технологии правды (или забвения) попросту тычет читателю в глаза некими знаками безусловной достоверности. В конце концов, в сталинской России было немало людей, для кого картинки из «Книги о вкусной и здоровой пище» не были экзотикой, а в реках действительно ведь плавали и осетры, и белуги, выметывавшие огромное количество замечательной черной икры. По правилам технологии правды не следовало писать о страданиях раскулачиваемых детей, даже сопровождая эти описания цитатами из Маркса, Ленина, Сталина. А вот о радостях детей, скажем, получивших новые валенки из имущества раскулаченных мироедов — писать очень даже было нормально. Не знаю, обращал ли кто-нибудь внимание на явный параллелизм выходов в свет «Кавалера Золотой Звезды» Бабаевского и очередных глав шолоховской «Поднятой целины». Бабаевский, очевидно, по заказу Начальника словно забежал вперед будущего нобелевского лауреата, обозначая всему пиплу соответствующие зоны забвения и забвения. Для тех, кто не помнит, или не читал, поясню, что в Кавалере дело происходит в послевоенном кубанско-казачьем совхозе, куда прибывает с войны местный некогда простой колхозник, а теперь герой СССР, становится начальником и все устраивает. Всех он, кого надо, закладывает, снимает, назначает и воспитывает. Землю колхозную, розданную колхозникам для приусадебных огородов раздолбаем-председателем (чем-то похожим на Ельцина), забирает назад, и объяснения раздолбая, что, мол, если в колхозе не уродится, так хоть огородишко народишко от голодной смерти спасет, объявляет не белогвардейской пропагандой даже, а попросту практической глупостью. Что правильно, так как перспектива голодной смерти стимулирует колхозный труд. Но никто ведь никого не расстреливает и не гонит по морозу в Сибирь, да и без личных огородов персонажи романа, колхозники эти, они и так все время пьют Кубанское и непрерывно жрут. Вот примерный ассортимент блюд и продуктов, потребляемых этими пейзанами. Петухи, жареные в кастрюле. Крупные куриные яйца. Помидоры величиной с кулак. Отварная баранина. Жареные индейки, гуси и поросята. Сметана такая густая, что ложку в стакане не провернуть. Сало, сливки, пироги, груши величиной с кулак, арбузы и многое чего еще. Короче, опять все та же книга о вкусной и здоровой пище. (Кстати, в конце советской эпохи гомо советикус и материализовался именно как реально человек жрущий и пьющий без всякой меры. Мечта сбылась, и именно этим объясняется отчасти пустота полок в продмагах СССР).

И никакого разврата, одна любовь, причем любовь кавалера к его избраннице настолько аналогична его любви к электричеству, что иногда просто путаешься. А вообще фабула романа, его внешняя конструкция чрезвычайно, до смешного напоминает «Поднятую целину». И еще один знаменитый роман напоминает чем-то «Кавалер Золотой Звезды».

Бабаевский получил за Кавалера три сталинских премии. Думаю, что дело тут не только в политике, но еще и в поэтике. Сталин был человеком циничным, умным, по-своему глубоким и тонким. Не просто хотелось ему щелкнуть по носу гуманиста Шолохова, но он интуитивно чувствовал близость технологии забвения русской душе, и, главное, как поэт не мог не оценить новаторской сущности этой технологии в перспективе ее влияния на судьбы искусства слова.

Что касается щелчка по носу, то это получилось. Во всяком случае, сам Шолохов и признался в этом, пройдясь в речи на 20-м съезде партии в адрес Бабаевского в том смысле, что хорошо бы теперь тому написать роман о жизни китайских крестьян.

А вот новаторскую поэтику романа Бабаевского после Сталина, кажется, так никто и не оценил. Для себя я считаю Бабаевского нашим советским Борхесом. Мало того, что он переписал Шолохова еще даже до того, как сам Шолохов дописал «Поднятую целину» до конца, но Бабаевский еще и Дон Кихота переписал. «Какой молодэц!» — сказал, наверное, товарищ Сталин.

Ведь как начинается «Кавалер Золотой Звезды»?! По пыльной сельской дороге бредут: сам кавалер, высокий, статный рыцарь, буквально испепеляемый собственным благородством и неприятием всякого зла — а рядом влачится его приземистый и простоватый друг-оруженосец, парень на все руки, супер вообще, но не кавалер. Тут же, в пыли, кавалер немедленно встречает свою Дульсинею типа, девушку простую, по виду крестьянку, но, в сущности, принцессу возлюбленного электричества. И хотя до печального образа дело все же не доходит, аллюзия очевидна. Цитат, пусть и неточных, вообще много соответствующих. Есть в романе и мельница, с которой сражаются герои, и жареный поросенок, предложенный кавалеру в качестве взятки, которого рыцарь просто выбрасывает, справедливо узрев в подарке не поросенка, а беса. Кроме того, при чтении Кавалера я все время ловил себя на мысли, что вся эта волшебная административная деятельность героя чем-то неуловимо тонко напоминает деятельность Санчо в бытность его фальшивым губернатором соответствующего острова. Такой вот универсальный шедевр на все вкусы, и для любителей рисованных индеек, и для нас с товарищем Сталиным.

То есть, при том, что роман совершенно не читабельный и в конечном итоге где-то бездарный, лежащая в его основе идея переписи — как надо — всего и вся, сама по себе, вполне плодотворна и авангардна, она вытекает из постмодернистской сущности гомо советикус и возвращается в нее как родная.

В заключение хотелось бы повторить, что утверждающийся теперь в нашем сознании в своих правах гомо постсоветикус генетически мало отличается от своего предшественника. А значит, все еще впереди. И романы о счастливых пенсионерах, и об их благородных защитниках.

Что касается книги о вкусной и здоровой пище, то ее телевизионный вариант мы имеем по уикендам.



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я