сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 28/07/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Челкаш №10. Горький: версия судьбы

Павел Басинский (28/07/04)

Трагедия гуманиста

В одном из районов Москвы, где-то когда жил автор этой книги, есть улица с забавным названием «Магистральный тупик». Точно так же называется и остановка троллейбуса. И каждый раз, слыша это название, я улыбался про себя. Пока не задумался всерьез о судьбе М. Горького с ее поистине горьким концом.

Горький сам признавал себя плохим политиком. Хорошими политиками были Ленин и Сталин. Поэтому в политическом плоскости они всегда одерживали победу над ним.

На основании писем и воспоминаний, ставших известными за последнее десятилетие (в советское время они были тайной за семью печатями), можно — хотя все еще с осторожностью — сделать вывод. В последние годы жизни Горький запутался в сложной политической интриге, к которой не был готов ни морально, ни физически. Но главное: он не был готов к этому по складу своей натуры — романтика и идеалиста социализма. Идеалиста, впрочем, весьма специфического, не всегда гуманного толка. Но — идеалиста.

О расправе Сталина с «оппозицией», то есть со своими бывшими партийными товарищами Зиновьевым и Каменевым, Радеком и Пятаковым и, наконец, Бухариным и Рыковым, написано множество книг и исследований. Имя Горького там упоминается часто, но косвенным образом. Никогда прямого участия в этих партийных схватках, которые начинались с интеллектуальных споров народников и марксистов, затем продолжились яростными партийными склоками большевиков и меньшевиков и, наконец, закончились покушением на Ленина, расправой с меньшевиками, эсерами, и той кровавой баней, которую устроил Сталин всей большевистской гвардии — Горький не принимал. Это было не в его натуре.

«Все вы склокисты», — сердито пишет он Ленину в 1912 году в связи с постоянными, по любимому выражению Ильича, «драчками» «беков» и «меков». «Зачем фабриковать мученников?» — спрашивает он его же в письме 1918 года и просит выпустить на свободу Великого князя Гавриила Константиновича Романова, который затем прятался с семьей и собакой в квартире Горького на Кронверкском, и был с его помощью отправлен за границу.

Любопытна формулировка, которой Горький хочет убедить Ленина выпустить на свободу заведомо если не врага, то уж явного противника большевистской власти. Горький одновременно и хитрит, зная, что «человеческим, слишком человеческим» аргументом (дескать, жалко человека!) Ленина не проймешь, и высказывает действительно близкий его душе взгляд на вещи. Князя жалко. Но и жалко, что революцию могут обвинить в лишних жертвах. Жертвы неизбежны и даже необходимы. «Убитые не смущают! — писал Горький М. Ф. Андреевой, поздравляя ее с началом революции 1905-7 годов. — История окрашивается в новые цвета только кровью». Но «лишние» жертвы не нужны. Лишние жертвы портят «дело».

Страшная раздвоенность сложного мировоззрения Горького, бесконечный спор в нем души и разума, человеческой жалости и своеобразного жестокого отношения к русскому народу, в котором он видел «материал» для новой истории, приводили к тому, что, спасая конкретных людей от революционного террора, он все же стремился в целом оправдать революцию и затем ее продолжение, Иосифа Сталина, от которого опять-таки спасал конкретных людей. Эта ситуация не могла не завести писателя в нравственный тупик. Но самое главное: некого было обвинять за этот тупик.

Только одного себя.

Это проницательно заметил и отметил в своем «Московском дневнике» Ромен Роллан. «Во второй половине дня у Маши (Мария Павловна Кудашева — русская, секретарь и затем жена Ромена Роллана — П. Б.) состоялась интересная беседа с Горьким. Утром я получил письмо от какого-то несчастного парня, сына купца. Из-за его происхождения перед ним оказались закрыты двери всех университетов и заводов. Нетерпимость системы обрекает на отчаяние и смерть большое число невинных людей. Маша очень возмущена такой жестокостью. Горький в затруднении и смущении. Он пытается показать опасность, сопряженную с принятием в общие ряды людей сомнительного социального происхождения. Он спрашивает: если бы надо было делать выбор, чем лучше было бы жертвовать? Меньшинством или большинством? Маша говорит: «Предположим, меньшинством! Но тогда какое право мы имеем возмущаться Гитлером, который хочет искоренить среди германского населения еврейское меньшинство?» <...> Она напоминает Горькому о его собственных статьях, которые она переводила мне, в частности ту, в которой он мужественно встал на защиту князя Мирского.* У Горького в глазах боль и испуг (курсив мой — П. Б.)».

Да, ему приходилось туго. Идее социализма как «коллективного разума» он прослужил всю жизнь. И немало преуспел на этой службе, в разные времена объединяя писателей, художников, переводчиков, научных работников для действительно благородных задач — от выпусков сборников «Знания», журнала «Летопись» и газеты «Новая жизнь» — до организации издательств «Всемирная литература» и «Academia», целого ряда нужных журналов («Наши достижения», «Литературная учеба», «Колхозник», «За рубежом», «СССР на стройке»), книжных проектов («История гражданской войны», «История фабрик и заводов», «История молодого человека») и серий («Библиотека поэта», «Жизнь замечательных людей»), создания научных и творческих институтов (ВИЭМ, Институт мировой литературы, Литературный институт). Некоторые из этих культурных начинаний не только пережили Горького, но и существуют по сей день. Другие благополучно скончались. Наконец, третьи были разгромлены сразу после смерти их отца-основателя, причем, как в случае издательства «Academia», чисто «по-восточному»: уничтожался почти целиком коллектив работников. То есть Горький опять-таки оказывался косвенной причиной их гибели или невольным провокатором. Этот рок преследовал и после смерти.

Судьбой же и роком всей страны стало жестокое деление людей на «овец» и «козлищ», на «своих» и «чуждых», на свободных и заключенных или рабов. Это вступало в вопиющее противоречие с социальным идеализмом Горького, который предполагал всеобщее объединение людей, партий и организацией на благо «культурного строительства».

Но и в то же время, как ни странно, являлось законным продолжением той гуманистической веры, которую исповедовал Горький.

Как это можно соединить?

Вот пример... В цикле статей «Несвоевременные мысли» 1917–18 гг., где Горький резко и не без опасности для собственной жизни выступал против насилия, грабежей, бессудных расстрелов, он порой позволял себе помечтать. Что было бы, если бы... Если бы люди действовали разумно и коллективно? Не разрушали, а строили? «Представьте себе на минуту, что в мире живут разумные люди, искренне озабоченные благоустройством жизни, уверенные в своих творческих силах, представьте, например, что нам, русским, нужно в интересах развития нашей промышленности прорыть Риго-Херсонский канал, чтобы соединить Балтийское море с Черным — дело, о котором мечтал еще Петр Великий. И вот, вместо того, чтобы посылать на убой миллионы людей, мы посылаем часть их на эту работу, нужную стране, всему ее народу».

Это неумолимая логика гуманиста. Одновременно разумная и страшная. И эти горьковские мечтания действительно осуществили Ленин и Сталин. Первый перестал «посылать на убой» (на русско-германский фронт) миллионы людей, ибо заключил с Германией Брестский мир. Второй перебросил «часть их» на строительство Беломорканала, канала Москва-Волга, работу, нужную «стране, всему ее народу». Горький не мог этого не понимать.

Но не мог и принять душой того неоспоримого факта, что реальное воплощение его мечты ведет к уничтожению личной свободы, к рабской системе принудительного труда. И к возникновению новых «хозяев жизни» (как он ненавидел в молодости это понятие!). К новой, уже коммунистической «элите», частью которой стал и он.

И при этом Горький болезненно переживал ограничение Сталиным его собственной свободы, включая свободу передвижения. Этого он не мог не только принять, но боялся сказать об этом вслух. Разве шепотом Илье Шкапе:

— Окружили! Обложили!

Ах, если бы русский народ сам, добровольно, «свободно», в порыве «коллективного энтузиазма» бросился рыть каналы, осушать болота, поднимать целинные земли! Частью ведь и бросился. И потому так радовали Горького и стахановское движение, и подвиг «челюскинцев», и массовое участие молодежи и женщин в социалистическом строительстве, в укреплении оборонной мощи СССР. Неслучайно именно женщин-метростроевцев, парашютисток показывали в Горках-10 почетному французскому гостю Ромену Роллану летом 1935 года. Можно предположить, что, демонстрируя своему просвещенному европейскому другу чудо раскрепощения женщин в СССР, Горький желал убедить в чем-то не столько его, сколько себя. В том, что «жизнь удалась». Коллективный разум побеждает. Но гость недоверчив:

«В четыре тридцать приходят делегации к Горькому и ко мне: около сорока сотрапезников садятся за длинный стол, накрытый к чаю. Делегация самых отважных молодых парашютисток. Делегация женщин — рабочих Метростроя. Делегация от комсомола (Союза коммунистической молодежи). Небольшая группа пионеров из Армении, мальчиков и девочек, находящихся в Москве проездом. Одна из парашютисток, маленькая толстушка с простоватыми манерами, приземистая, но тонкокостная, по просьбе Горького рассказывает с ужасным апломбом о своих впечатлениях от прыжков <...>

Затем какая-то маленькая худая женщина из метростроевских рабочих с такой же смелостью обращения, речей и взгляда (как хорошо все они смотрят — прямо в глаза!) радостно и гордо рассказывает о тяжелой работе, о встреченных под землей грунтовых водах, об опасностях и хладнокровии хрупких женщин, которым удалось уломать начальство (которое не хотело их брать на работу).

Презрительно отзываются об английских и американских инженерах, которые не верили в то, что они смогут выполнить задание и управлять машинами: они научились не только ими управлять, но и делать их. Они говорят, что их в работе поддерживает постоянное присутствие руководителей — Кагановича, день и ночь ползавших вместе с ними по узким проходам, подбадривавших советами. Все это кончилось, как и рассказ парашютистки, обязательной тирадой («recitativo obligato») в адрес Короля — Сталина и его «великих товарищей», что было отнюдь не забавно, так как походило на выполнение официального распоряжения.

<...>

Наконец, юные пионеры и пионерки из Армении наивно рассказывают о своей работе, о своих недостатках и стремлении исправиться. Все это заканчивается армянскими песнями и танцами, в которых выделяются задорной грацией две-три девочки, одетые в национальные костюмы — разноцветные шаровары и красные курточки. Естественно, после этого мы все вместе фотографируемся в парке. Горький, отвечая юным пионерам, говорит, что он счастлив видеть вокруг себя такую пламенную молодежь, готовую к борьбе с врагами. «Их нужно уничтожить, — говорит он, — потому что они негодяи». (Эта грубая выходка лишает его привычного спокойствия, он хмурит брови и стучит кулаком)».

Горький в «золотой клетке». Порой он мечется, но чаще старается убедить себя и других, что все в порядке. Л. А. Спиридонова в книге «Горький: новый взгляд» (М.: ИМЛИ РАН, 2004) приводит документ, обойти который, как ни грустно, не имеет права ни один исследователь биографии Горького. Секретный лист хозяйственных расходов 2-го отделения АХУ НКВД:


«По линии Горки-10. По данному объекту обслуживалось три точки: дом отдыха Горки-10, Мал. Никитская, дом в Крыму «Тессели». Каждый год в этих домах производились большие ремонты, тратилось много денег на благоустройство парков и посадку цветов, был большой штат обслуживающего персонала, менялась и добавлялась мебель и посуда. Что касается снабжения продуктами, то все давалось без ограничений.

Примерный расход за 9 месяцев 1936 г. следующий:
а) продовольствие руб. 560 000
б) ремонтные расходы и парковые расходы руб. 210 000
в) содержание штата руб. 180 000
г) разные хоз. расходы руб. 60 000
Итого: руб. 1 010 000

Кроме того, в 1936 г. куплена, капитально отремонтирована и обставлена мебелью дача в деревне Жуковка №75 для Надежды Алексеевны (невестка Горького — П. Б.). В общей сложности это стоило 160 000 руб.».


Для справки: рядовой врач получал тогда около 300 рублей в месяц. Писатель, литературовед за книгу — 3000 рублей. Годовой бюджет семьи Ильи Груздева, биографа Горького, составлял около 4000 рублей. «Семья» Горького в 1936 году обошлась государству примерно в 130 000 рублей в месяц. И это не деньги, что Горький зарабатывал честным писательским трудом, а также публикуя свои старые произведения пусть и за высокие гонорары (он имел на них право). Это деньги, которыми оплачивалось присутствие Горького в СССР и публичная поддержка линии товарища Сталина.

«Испортил песню...»



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я