сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 20/07/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика


Мне трудно судить о том, каков был нобелевский лауреат Oсtavio Paz на самом деле. Английские и разрозненные, изредка попадавшиеся русские переводы предлагали, безусловно, некие направления, медленно таявшие на полупрозрачной кальке сведений о жизни поэта, оттесняя его в ряд безусловных, но частично отсутствующих фигур.
Книга же, вышедшая в петербургском издательстве «Симпозиум», действительно, как считает переводчик и автор предисловия Вера Резник, могла стать «культурным событием», но — когда-то. Иными словами, в пору простой безоглядной веры во встречу с «книгой», способную изменить жизнь в одночасье. «Всякое учение,— пишет Пас в своем непритязательном эссе «Язык»,— начинается со знакомства с правильным словом, а завершается сообщением тайны главного слова». Не ожидание ли сообщения тайны главной книги и было несомненным основанием веры в «культурное событие»? Полагаю, в ту пору встреча с Октавио Пасом могла бы отчасти переменить силу некоторых притяжений, отречений, тягу предчувствий, трату претворений...
В целом это так. Например, чтение Пруста в определенном возрасте производит нечто подобное тектоническому сдвигу коры мира и мозга — сегодня же с трудом удается поднять глаза к полке, на которой стоят эти тома. По-видимому, чтение постепенно превратилось в инструмент припоминания памяти первого чтения. Что не столько удручает, сколько наводит на весьма простые размышления о различии времен и, возможно, о пресловутом вечном повторении — но уже не нас, не для нас — открывающем порог ожидания. А вместо того, чтобы мне, человеку, не знающему испанского, говорить о достоинствах или недостатках книги русских переводов поэта, я решился предоставить такую возможность американскому писателю, переводчику и другу Октавио Паса — Элиоту Уайнбергеру.
Впрочем, его эссе тоже по преимуществу не о Пасе — о другом.


Октавио Пас

Элиот Уайнбергер (20/07/04)

Вступление и перевод с англ. Аркадия Драгомощенко

Вероятно, Мексика более, чем Китай, является Срединным Царством. В настоящий политический момент ее срединность располагается на северо-южной оси: для северных американцев она относительно спокойное, довольно дружественное буферное государство между «нами» и совершенно непонятным водоворотом в Центральной Америке: для мексиканцев же Мексика — нация, попавшая в захлопнувшиеся челюсти северного империализма и революции Юга. Однако исторически Мексика всегда была Срединным Царством, существуя между океанами, между Востоком и Западом. Перед вторжением Кортеса в 1519 году страна являлась как бы восточным рубежом трансокеанского культурного кольца — Китай, Япония и Индия, Полинезия, Мексика, Перу и Эквадор — которое вряд ли когда-либо будет досконально познано, но которое постоянно являет себя в различных произведениях искусства из-за Океана. Конечно, благодаря Кортесу Мексика стала западной оконечностью Испанской Империи — вместе с ее языком, религией и правительством, во всем уступавшим ацтекским предшественникам.

В сердцевине слова «Мексика» находится пуп («кси» на языке науатль), и опять-таки пупом Срединного Царства был город Теночтитлан, сегодняшний Мехико-сити, буквально возведенный на воде, но не знающий моря. Это была столица империи, излучавшей себя из кольца вулканов и пирамид: простиравшееся, поглощавшее себя солнце, посвященное пожиранию всем своим искусством и кровью — иное, небесное солнце.

Мексика (ощущение ксенофобии никогда не покидает пришельца) была центром планетарной мандалы. Именно ее очертания, ее конфигурацию до самых глубин пытался постичь Октавио Пас всей своей жизнью и творчеством. Маэстро слияния, он изменил ее картину, попутно создав собственный автопортрет. Рожденный в пригороде Мехико-сити в 1914 году, Пас начал путь из центра, продвигаясь по мексиканской мандале в трех направлениях. Восток: как марксист — к гражданской войне в Испании; как сюрреалист — к Парижу поздних 40-х. Север: к Сан-Франциско и Нью-Йорку времен второй мировой и после, когда он преподавал в тамошних университетах. Запад: Китай, Япония — 1952; и, наконец, Индия с 1962 по 1968-й, где он исполняет должность мексиканского посла.

Из США он выносит впечатление индустриального подъема и перспективу, открывавшую его собственную страну на задворках истории — исполненную пафосом национализма. Из Европы он выносит веру в поэзию как «сокровенную религию нового времени», в то, что революция слова есть революция мира, и что обе не могут существовать вне революции тела: жизнь как искусство, как возврат к мифическому единству мысли и тела, человека и природы, Я и другого. Из Индии, из буддизма и тантризма он черпает откровение страсти, пеленающей мир в покровы иллюзии, но также и страсти, которая является силой, освобождающей мир: это время его страстного самоотречения — мир распадается, «единственное, что остается — только прозрачность». Его — «возлюбившего тишину, но не прекращающего говорения» — неустанная, пронизанная ненасытным любопытством мысль — в непрерывном движении. Есть в этом что-то от ацтеков с кровавой одномерностью и суровостью их древнего уклада: художник науатля — тот, кто видит сердцем, художник — тлайолтеуанни. Сердце, йоллотль, происходит от слова оллин, что значит «движение». На вершинах храмов сердца вырывались живьем, чтобы быть скормленными солнцу — затем, чтобы не дать ему остановиться. Время представлялось вращающимся колесом, будничным жерновом солнца. Наибольшим ужасом ацтеков был только стасис — страх перед тем, что солнце, мир могут остановиться. Своей импульсивностью Пас отчасти обязан темпераменту, но все же — будто случайно — напоминает повадкой собственных предков. Если бы Пас был рожден в Теночтитлане, он бесспорно стал бы одним из поэтов-принцев; но все же он видится мне скорее поктекой — членом таинственного ордена пилигримов, блуждавших по империи в поисках Страны Солнца.

Обычно Пас воспринимается как латиноамериканский сюрреалист. Иными словами — как экзотический европеец. Однако он остается мексиканцем, невзирая на то, что всю жизнь был космополитом и никогда — почвенником. Подобно герою суфийской легенды, Пас уезжал за границу, чтобы отыскать то, что осталось на родине. Он открывал синестезию в «цветных» гласных Рембо вместо того, чтобы обрести ее в «раскрашенных песнях» ацтеков. Он упражнялся в расточении собственного еgo, прибегая к «автоматическому письму» и японским рэнга, но сам, тем не менее, был плоть от плоти традиции, не отличавшей поэта от его творения — традиции, в рамках которой поэт мог объявить: «Бог послал меня вестником./ И я превратился в стих». Его последняя крылатая строка из «Гимна в руинах» — «Слова, которые — цветы, которые — плоды, которые — деянье» — могла быть написана как сюрреалистом, так и стихотворцем из ацтекского поэтического братства. В лирике науатль эта форма называется кспанкуикатль («торжество жизни и циклического времени»); поэт и его песни становятся деревом, растущим вместе со стихом, волокна дерева превращаются в волокна книги, в которые встраивается стих, а волокна книги превращаются в волокна матэ, в символ мировой энергии и власти.

Одержимость Паса различными испарениями также совпадает с традицией науатля; ацтеки были склонны описывать мир в двух аспектах: поэзия являлась цветком и песней, слава — туманом и дымом, наслаждение — ветром и жаром; как говорил Энджил Гарибэй, «союз этих двух пронизывает искра, приносящая понимание».

Гениальная тантрическая поэма Паса «Бланко» во многом обязана Малларме и идеограмматическому методу Паунда. Каждый образ самодостаточен и дискретен, постижим (под стать китайской идеограмме) лишь во взаимосвязи с другими строками, написанными и не написанными; каждая — пестик; сила пестика, формующая образы и значения по своему могущественному лекалу; замыкание, ведущее к стихотворному взрыву. И, тем не менее, «Бланко» задумана и исполнена как сугубо ацтекский текст, как ширма. Ее экраны, записанные рисованными песнями — скорее даже образами, нежели письмом — воспринимались словно мнемоническое пособие: читатель создавал текст, текст создавал себя, подобно белому вину бланко, во множестве интенций всевозможных прочтений.

Сюрреалисты видели выход из европейской рациональности в восстановлении собственной древней истории и в погружении в туземные культуры, сумевшие сохранить себя. Ища освобождения от смирительной рубашки постколониального провинциализма, еще более ортодоксального, нежели его родители, Пас обрел Европу, чтобы открыть в ней еретическую традицию Средиземноморья. Тут присутствует изрядная доля иронии: пока Пас пишет о Саде и Фурье, его друг, французский поэт Пере, переводит майянскую книгу «Чилам балам чумайела».

Девиз сюрреалистов — «Свобода, любовь и поэзия» — в различной степени приложим к большинству художников первой половины века: эти мужчины и женщины посвящали себя воображению, социальным революциям, метаморфозам искусства, наконец — слиянию искусства и жизни. Кажется невероятным, что эта эпоха минула; что мы давно вступили в эру узкопрофилированных арт-практиков. Бесспорно, придут другие; однако сегодня Пас остается едва ли не последним поэтом, который успел создать свою, неповторимую карту мира.



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я