Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Русская литература и крестьянский вопрос. №6

Олег Павлов (19/07/04)

Есть миф о революции — Россия погибла от рук большевиков — причисляющий к лику святых уничтоженное на корню крестьянство, плоть русского народа. Но вот дневник Пришвина 1917 года — это свидетельство о том, как погибла Россия в одночасье... от мужиков, от своей-то этой крестьянской плоти.

Революция, похожая на новогодний праздник — с теми же чувствами; тут и проводы, освобождающие от прошлого, и радостное ожидание нового и подарков от будущего; как в каждой семье на Новый год — загадыванье желаний, натурально вот так — кто чего желает получить, каких плодов, от революции. Но Пришвин оказывается в деревне, собственно — в России, и обнаруживает, что всходы этой революции уже взошли и что посеяно-то в народе было не благое с разумным, а драконьи зубы зависти да невежества. Наблюдая за тем, что вокруг — а вокруг всего две деревеньки, Кибаи да Шибаи,— начинает совершать открытие за открытием, и всё ясней понимает, какая беда пришла с революцией в Россию. Наблюдает как на одном отдельно взятом клочке уничтожается Россия, то есть, дух жизни русской, давая этому для себя определение — «чёрный передел».

Пришвин воодушевился идеей поехать делегатом Временного комитета Государственной думы в свою Орловскую губернию, где надеялся, как это записано в дневнике, «найти себе теперь дорогое моё призвание»; и где находилась вся его «маленькая собственность», часть родового имения, хутор, доставшийся ему в наследство по воле матушки — дом, сад и тридцать две десятины земли. Он решает посвятить себя земле и творчеству, вдохновлённому трудами земными,— свободному, новому. Однако по прошествии нескольких месяцев Пришвин отправляет сообщение за сообщением в Петербург. Сообщения эти становятся на многие месяцы содержанием дневника — они очень схожи с теми записями, что делал он как репортёр на передовой германского фронта. Снова это бесстрастный отчёт об увиденном, узнанном, пережитом, как и тогда,— проникнутый гражданской верой, что там, где есть власть, ещё могут изменить ход событий; а главный призыв — остановить стихийный захват и раздел земли.

Но скоро он понимает, что происходящее — необратимо. Революцию пожрала анархия — и скрытая в мужиках страсть к насилию, к бунту. Революция, то есть энергия единения народных масс, не находит себе ни применения, ни воплощения, ни формы другой кроме карательной: «То, что называется теперь анархией, по-видимому, совершенно противоположно истинному значению этого слова: анархист ненавидит не только внешнюю власть, городового, но и самый источник её, право распоряжаться личностью другого, насилие. Между тем в этой анархии, которая теперь у нас водворилась, характерна претензия каждого на роль городового. Их речь, эти иностранные слова, которые они повторяют, как попугаи, их костюмы, их призыв к захвату — всё это выражает отказ от своей личности и призыв к насилию».

«По ту сторону черты моих человеческих наблюдений...» — в дневнике 1917 года рождается этот экзистенциальный оборотный взгляд на действительность, что усиливает в картинах чувство абсурдности происходящего. Наблюдает, как мужики выбирают в сельские комитеты и советы крестьянских депутатов... уголовных: «...кому уголовные, а нам хороши». Следом пишет: «Потом я из расспросов убедился, что явление это в нашем краю всеобщее. Городские юристы мне объяснили, что это даже законное явление в революцию и что так было и во Франции: вор всегда интеллектуально выше рядового крестьянина»,— и это его наблюдение для нас дышит уже современностью. Дальше поневоле читаешь как про свою современность, и чувство абсурдности происходящего оказывается ни чем иным, как некой сверхъестественной всеисторической Реальностью.

Тогда, в 1917-м году, в дневнике Пришвина вдруг возникает понятие «враг народа» или, как он пишет,— «внутренний немец». Это понятие объясняет ему существо происходящего великого передела: «По городам и сёлам успех имеет только проповедь захвата внутри страны и вместе с тем отказ от захвата чужих земель. Первое даёт народу землю, второе даёт мир и возвращение работников. Всё это очень понятно: в начале войны народ представлял себе врага-немца вне государства. После ряда поражений он почувствовал, что враг народа — внутренний немец. И первый из них, царь, был свергнут. За царём свергли старых правителей, а теперь свергают собственников земли». Он сам попадает со своим хуторком в этот молох — «Сон о хуторе на колёсах: уехал бы с деревьями, рощами и травами, где нет мужиков».

Захват и раздел помещичьих земель по всей России грозил бедой, которую мало кто осознавал, рассматривая вопрос о земле только как политический. «Главное, я глубоко убеждён, что все эти земледельцы наши, пашущие в год по десятине земли, понятия не имеют о настоящем земледельческом труде. И жажда их земли есть жажда воли и выхода из тараканьего положения. Наши красные министры понятия не имеют, как мало пахнет тут социализмом...» Революция там, в деревнях — это стихийный раздел бывшей помещичьей земли между крестьянами. Но если начнётся новый передел земли — осознаёт Пришвин — деревня пойдёт войной на деревню, потому что нет меж ними осознанных границ. Испокон веков — вспомнить тяжбу Троекурова с Дубровским — была сильна вражда за спорные пограничные луга, рощи. Границы же земельных наделов, то есть границы помещичьих владений, рухнули, и уже воспринимая помещичьи земли как общие, «общественные», мужики вот-вот готовы встать на ножи. Но расколота в глуби и сама ощетиненная в круговой обороне крестьянская община: нужда в земле сильна в ней у крестьян «однолошадных», кому есть чем пахать, а «безлошадные» должны поневоле сдавать в аренду или продавать свои только обретённые наделы, снова оказываясь без земли, оказываясь в том же беспросветном «тараканьем положении». Отношение ещё более враждебное и завистливое к городам, «под которыми земли много». Землю делят — происходит как бы тектонический разлом России. По трещинам этого разлома уже ясны очертания неминуемые гражданской войны. В конце концов драться за землю будут Россия крестьянская и Россия рабочая. Захват же и передел земли, уже произошедший, узаконивают своим первым же декретом большевики, получая за это не иначе как от России крестьянской мандат на власть — потому к Ленину, признавая большевиков тогда уж властью, и отправляются ходоки.

И вот одному наглецу-матросику уже п о с и л а м гаркнуть да разогнать Учредительное собрание; а одним выстрелом «Авроры» п о с и л а м свергать правительство, устанавливая диктатуру — карающую диктатуру простого народа, несущую только разрушение, анархию народных масс. Это крестьянство было той молчаливой гигантской силой, волю которой почуяли да исполнили по-смердяковски большевики, чей декрет о «мире и земле» был хладнокровным убийством России, пулей, пущенной ей даже не в лоб, а в затылок — Брестский мир. Сделать этого не смела ни одна другая партия, то есть политических исполнителей, готовых пойти на это убийство, кроме них не нашлось. Знаменитый выкрик Ленина — «Есть такая партия!» — был выкриком, что есть партия, готовая к «захвату внутри страны» и к отказу от «захвата чужих земель», то есть к отказу от её обороны.

Пришвин замечает в дневнике: «Когда помещик во время ли сенокоса или уборки хлеба своими рабочими не справится и нужно поклониться мужикам, и они на короткое время становятся господами, а помещик как бы теряет власть свою, то вот как ведёт себя мужик, похоже теперешнее правительство во власти разных советов рабочих, солдатских, батрацких: уж они-то ломаются, вот уж они-то измываются: доверяем постольку, поскольку и прочее».

Так вот, мужики, что стали на короткое время диктатуры господами,— решает Пришвин ещё в 1917-м — когда разрушат старое государство и накажут старых господ, неминуемо будут уничтожены сами: большевики лишат Россию закона и власти, чтобы после того, как страна разломится на миллионы осколков-островков, пойти на эти земли войной, захватывая область за областью руками обречённых только на голодную смерть рабочих, солдатских деморализованных масс, городских полуинтеллигентов, инородцев, что станут носителями идеи нового Порядка, Закона, Государства — новой Советской России. Чтобы взнуздать мужика, надо лишить его захваченной земли, то есть возвратить землю в оборот действительно общественный, соединяя безжалостно и удельные островки, мужицкие эти «новгородские» республики в государство... Всё это потом и произошло — создание коллективных крестьянских хозяйств под железной пятой советского государства. Но трагедия коллективизации, которую предвидел Пришвин ещё в 1917-м году, была по сути своей расплатой: русское крестьянство погибло потому, что разрушило Россию.



Продолжение следует.





Вернуться к обычной версии статьи