сегодня: 21/09/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 07/07/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Онтологические прогулки

Богема в строю

Сергей Малашенок (07/07/04)

Россия — страна тотальная. Ее удел — философская цельность. Философия изнутри сцепляет друг с другом пазлы — кусочки империи, все эти культуры, территории, элиты, регионы, конфессии, цивилизации даже, возможно, или остатки оных. Парадокс в том, что в результате сложения этих осколочных цивилизаций получается ноль, отсутствие какой-либо цивилизации. Дамы и господа! В России у нас тут нет никакой цивилизации! Везде есть, а у нас нету. Евразию придумали, чтобы скрыть этот неприличный, наверное, факт. Евразия — это ведь не «и Европа, и Азия», а «и не Европа, и не Азия». Термин попросту признает некую непрерывность почвы от Невы до Амура и от Полярного круга до Памира. И не только непрерывность, но и приоритет почвы. Почва прежде всего, она глубже цивилизации, первичнее ее, древнее и во всех отношениях старше. Так что наша скрепляющая все философия подревнее Конфуция будет. Конфуций это все-таки уже цивилизация. То есть то, что потом.

Разумеется, рассматриваемая здесь почва — это совсем не то, что имели и имеют в виду наши так называемые писатели-почвенники. Или не совсем то, но это «не совсем» такого рода вещь, математическая модель которой описывается в теории бесконечно малых. То есть, сколь бы узки не были врата, в них, однако, всегда можно протиснуть ту еще бесконечность.

Тот, кто владеет материализованным (или не очень) пространством, землей, почвой, тот владеет и всем, и вся на ней, и людьми тоже. Крепостное право в России — штука вечная, и главный помещик — Господь Бог. Иногда, и очень часто (то есть, всегда), как бы шутя, но сохраняя полную серьезность, население России делегирует права главного помещика главному начальнику, самому главному начальнику, и в этом есть большой, совершенно нешуточный смысл. Иначе это была бы уже не Россия, иначе это попахивало бы уже и цивилизацией. А ведь цивилизация подразумевает и горизонтальную, и вертикальную структуру, разграничение сфер, прав, стилей, языков. Это противоречит непрерывности почвы. Верховный же начальник как раз как бы восстанавливает эту непрерывность. Поверх барьеров, так сказать. Вот почему в России до сих пор не было ни настоящих сословий, ни классов, ни разделения властей, ни легальной собственности на землю, ни гуманитарных наук каких-нибудь, ничего этого не было с точки зрения именно русской философии непрерывности почвы, или почвенной непрерывности. Сила общественных законов, любых условностей и договоренностей, или человеческих страстей даже, всегда в русском сознании меркла перед так называемой, по выражению Фета, силой вещей. То есть перед той силой, от лица которой и говорит нам, грешным, всемогущий Бог: «Мне отмщение и аз воздам».

И вот теперь Россия предпринимает неслыханный шаг, пытается-таки присоединиться хоть к какой-нибудь цивилизации, если не ко всем сразу. Такая попытка равносильна отказу от себя, и не потому ли так жалко и беспомощно наша матушка Россия выглядит теперь перед лицом цивилизации?! Так неумелы, нелепы ее, России, первые, и по началу честные попытки заняться непривычным делом, политикой! Ведь раньше — никогда — никакой политикой Россия не занималась. Нет, она только следовала императиву непрерывности пространства — почвы, и, подобно восточным мастерам мордобоя, умело использовала силу вещей в свою пользу.

Да! Не было политики! Но, может быть, хотя бы мораль была?

Иногда ведь политика и не политика вовсе, а попросту замаскированная мораль. Например, биограф Гитлера Фест справедливо утверждал, что все эти маниакальные усилия фюрера по организации уничтожения огромного количества людей к политике отношения не имели. Двигателем этих преступлений была специфическая мораль. А мораль — неотъемлемая участница парадигмы цивилизации, и даже в еще большей степени, чем политика. Так что те, кто считает Гитлера дикарем, ошибаются. Это, как раз, совершенно цивилизованный был убийца. Пусть не политик, но зато большой моралист.

А вот в России нет и никогда не было морали. Это, разумеется, и по определению так — если не было цивилизации, то не было и морали — но ведь можно и с другой стороны зайти. В начале двадцатого века, в результате естественного развития, в результате оформления и укоренения социальных структур, сила вещей как бы была поставлена под сомнение, и даже возникла перспектива возникновения цивилизации в России, или России, как цивилизации, но это была перспектива совершенно призрачная. Не случись мировой войны, так случилось бы еще что-нибудь, даже пустяк какой-либо, и все определяющая русская философия тотальной непрерывности почвы смела бы карточные конструкции зарождающейся цивилизации так же, как это, собственно, и произошло в действительности. Но тогда, в августе 1914, само вступление России в мировую войну было вызовом принципу непрерывности, тотальности русского социального пространства-времени, что само по себе уже не могло остаться безнаказанным. Россия тогда въехала в несвойственные ей мораль и политику, и все оказалось чужим, ненужным.

Современная мораль, по мнению Ницше, возникла в начале семнадцатого века в результате начавшейся утраты кастой воинов, то есть земельными аристократами, своего господствующего положения. Понятия благородного и низкого (простого), красивого и уродливого стали заменяться понятиями хорошего и плохого, справедливого и несправедливого, доброго и злого. Очевидно, это так. Любопытно тогда, что в Гамлете именно аристократ высшей марки и выступает, как убежденный моралист, при всех его нападках на «добродетель». Или, вернее, добродетель-то как раз и не входит в парадигму той морали, кровавым пиаром которой поглощен Гамлет. Добродетель может быть ведь вещью чисто гигиенической, частью какого-нибудь кодекса самурайской, или иной чести, данью все тем же благородству и красоте, не имеющей, в общем-то, отношения к морали, суть которой, возможно, определяется словом «сострадание».

То, что принц крови выступает у Шекспира проводником общечеловеческих, то есть буржуазных ценностей, представляется анахронизмом пьесы, но, с другой стороны, Гамлет действует совершенно как природный воин, и даже как почти что ницшевский сверхчеловек, убивая направо и налево, и сильных и слабых, но, прежде всего, слабых. В этом — предвидение. Предвидение всего лишь иной, новой европейской литературы.

В России, как мы знаем, каста воинов-аристократов сохраняла видимое господствующее положение довольно долго, уступая его постепенно касте бюрократов. Но не в этом причина того, что мораль так и не обосновалась в этой стране. И даже когда пошли в рубку вишневые сады — не обосновалась. Дело в том, что мораль подразумевает опять-таки некую структурность общества, деление его на более или менее изолированные подобщества и подпространства, а это, как и было сказано выше, в корне противоречит русской философии непрерывности почвы. Ведь не могут же быть одни и те же нравы и у богемы, и у гостинодворцев, и у офицеров гвардии! И в Техасе, и в Нью-Йорке! А в России, в определенном смысле, по отношению к силе вещей, нравы были везде и всегда одни и те же. Ну, грубо говоря, как начальству видней. Какая уж тут мораль! Это больше похоже на некий самурайский кодекс чести наоборот, на борхесовский кодекс бесчестия. Впрочем, даже в эпоху боярского всевластия в России никогда не действовали никакие кодексы чести, и даже наоборот, кодексы бесчестия не особо свирепствовали, так как иногда сила вещей принуждала и к добродетели. Главное, что системы никакой не было. Только прошу понять меня правильно. Я вовсе тут не сочиняю очередное философическое письмо в духе Чаадаева, не сужу Россию и не оправдываю ее, потому, хотя бы, что, как и большинству русских, мне совершенно не свойственны моральные оценки, в сущности.

Итак, морали в России нет и не было, а, значит, поневоле придется сказать и о свободе. При отсутствии морали свобода слова, скажем, превращается в средство развлечения, и только. А ведь делу время, потехе час. Да и мало ли других забав! Да и вообще свобода, в европейском понимании — как институт цивилизации — в России невозможна. Опять же ведь, свобода нуждается в ограничении себя, в деконструкции, что понятно, а это противоречит философии непрерывности почвы. Так что, если уж свобода, то только воля, анархизм, и не бакунинский или кропоткинский анархизм, а натуральный, русский, номенклатурный, так сказать, применительный к силе вещей, но, кроме этой силы, ничем не обусловленный.

Для краткости я оставляю в стороне прочие доказательства отсутствия в России цивилизации, и предлагаю читателям самостоятельно вывести соответствующие формулы. Итак, ничего не было и нет. Почти. А теперь уже, кажется, действительно ничего не осталось. Но раньше-то одна вещь все-таки была. Это, разумеется, литература. Русская литература. И не могло не быть, кажется. И общество, и государство русские не смогли бы так долго мимикрировать под цивилизацию, не являясь таковой, без этой самой русской литературы, которая сооружала относительно адекватную внешне модель этого странного общества — государства (отдельно никогда не получалось), но! Сколько бы гениально не изображала литература безумие русских миров, это эстетически обработанное безумие все равно оказывалось здоровее, разумнее оригинала. Да и не только в этом дело. Во всех почти европейских культурах специфические литературные монументы как бы обязательно обозначали конец одной эпохи или начало другой. А ведь различение эпох — характерный признак любой цивилизации, а не только, чтобы хронократичекской. В России же, при том, что так называемые русские эпохи, разительно отличаясь друг от друга внешне, были в чем-то главном потоком времени настолько же непрерывным и неразделимым ни на какие этапы, как и русская «почва», над которой так мощно действует наша сила вещей. У русских эпох такая же симулякровая природа, как и у русских социальных и культурных институтов. Тем не менее, литературные памятники, верстовые столбы времени у нас существуют, и создают иллюзию существенных перемен. Но все это — одна видимость.

У французов, скажем, от Расина до Лакло это одна эпоха, а от Сада до Пруста — существенно другая, действительно другая, не только судя по текстам. В России же, от Бедной Лизы до Анны Карениной и далее, от Ивана Ильича до Ивана Денисовича — все одно и то же, пусть и воспринимают читатели каждую из этих книг, как важную веху исторических перемен. Впрочем, если читать внимательно, то холостой ход русской машины времени даже в ее литературном варианте становится очевиден. Чехов, Платонов, Зощенко, Шукшин. В чем-то главном они большие современники.

Но вот литература, пусть и по сильно преувеличенным слухам, но умерла. И жить далее без цивилизации, на виду у всех, стало тем более невозможно, что даже имитировать, как при «социализме», номенклатурно-аристократическую абсолютию (когда вместо дворян реально выступали бюрократия и пролетариат, как органические носители, если можно так сказать, уже упомянутого кодекса бесчестия) стало нельзя. И ничего не осталось, как только, опять-таки, сначала, возможно, непосредственно, а потом чисто внешне, для виду, «присоединиться» к какой-нибудь приличной цивилизации. Тут хитринка русская! Когда сами себя и дурим!

Получается, однако, с трудом. Политика, мораль, права, свободы…! Рынок!! Да ведь русский-то человек всему научиться может, это правда. Все эти наши новейшие введения внутри, а особенно для наружного употребления, это ведь тоже литература, только устная. Одно беда — невидимые миру, но хорошо различимые русскому взгляду прозрачные такие мундиры выдают то и дело суть происходящего в вечно крепостной стране. Эти навеки приросшие к нашей коже мундиры, раз заведенные когда-то для хоть какого-то придания населению цивилизованного вида, теперь, когда весь этот самый мир от мундиров лицемерно отказался, иногда мешают нам присоединяться к цивилизации даже для виду. Футболисты сборной играют в мундирах в тридцатиградусную жару, а первый же попытавшийся снять амуничку с треском вышибается, да еще и с волчьим билетом, возможно. Прима балета сама пляшет на сцене в мундире, и подает в суд на тех, кто (пока еще) изображает лебедей без погон. Прима попсы вообще, у нее лампасы даже на спине уже, кажется.

Остается надеяться, что это присоединение понарошку не зайдет слишком далеко, как это случалось порой, например, в августе 1914 года. Надежда также на воскресение русской литературы. Не все же «Капитанскую дочку» перечитывать!



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я