Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Глазами гения №32. Оправдание письма

Маруся Климова (30/06/04)

Меня всегда занимало, почему все-таки животные никогда не смеются и даже не улыбаются. Мой кисуник, например, на которого я стараюсь во всем равняться, кажется, абсолютно лишен чувства юмора. Нет, играть он, конечно, любит, но, чтобы он при этом смеялся — такого я никогда не слышала... Поэтому меня так и поразила в свое время фраза Ницше по поводу услышанного им смеха, «который не был смехом человека» — настолько поразила, что я даже сделала ее эпиграфом к своему роману. Смеются ведь, насколько мне известно, исключительно люди!

Однако, вдумавшись в это странное явление, постепенно начинаешь понимать, что животным просто не над чем смеяться, так как они не порождают слов и, видимо, не особенно склонны вникать в их смысл. А для общения между собой им и вовсе слова не нужны. Если животные и говорят, то только в сказках. Я, например, никак не могу забыть «Сказку о глупом мышонке», с детства оставившую в моем сознании глубокий и неизгладимый след. Еще бы! Несчастная мать мышонка лишилась своего чересчур привередливого младенца, который слишком стремился к прекрасному, полным и абсолютным воплощением которого для него оказалась кошка. И это вполне логично, ибо нет в природе другого существа, которое могло бы соперничать с кошками в этом отношении. Конечно, будь мышонок чуточку похитрее, будь в нем сильнее развит инстинкт самосохранения, он, конечно же, выбрал бы лошадь или свинью, объяснив этот свой выбор тем, что они очень добрые, а их внешность и мерзкие голоса еще ни о чем не говорят. Но дети в столь нежном возрасте лукавить не приучены, тем более сами перед собой. В целом, тот факт, что мышонок оказался жертвой своей тяги к прекрасному, весьма показателен. Скорее даже он стал жертвой своей избыточной духовности и неожиданно свалившегося на него дара речи, которые и притупили его животные инстинкты...

И все же, на самом деле, в животном мире нет ничего лишнего и противоестественного: звери и птицы являются органичной частью природы, а поэтому в них нет и не может быть ничего по-настоящему уродливого и смехотворного! По-настоящему комичен бывает только человек. И прежде всего потому, что он наделен даром слова! А люди, ко всему прочему, не только говорят, но еще и пишут...

И вот на этом даре письменной речи стоит, по-моему, остановиться чуть более подробно. Потому как этот дар кажется мне уже верхом извращения даже в сравнении с обычной болтовней и всякими пустыми телефонными разговорами и сплетнями. А если вспомнить, что некоторые люди не просто обучены грамоте, то есть умеют вывоводить буквы на бумаге, а еще и пользуются этой способностью, чтобы записывать расположенные в столбик слова, называемые стихами, так вот, если вспомнить еще и о стихах, то и вовсе становится как-то не по себе. Впрочем, это относится не только к стихам, но и к прозе: всяким там романам, рассказам и эссе... Иногда мне кажется, что если бы мой кисуник только мог себе представить, чем обычно занимается его хозяйка, сидя за письменным столом, то даже он, наверняка, очень громко расхохотался бы. И тогда я, вслед за Ницше, тоже могла бы громко воскликнуть: «О сестры мои, я слышала смех, который не был смехом человека!».

Но если серьезно, то в занятии литературой, и особенно рифмоплетстве, и вправду есть что-то ненормальное и комичное. Как бы туп не был Толстой, но даже он, кажется, немного в это врубался. Насколько я помню, он даже как-то сравнил поэта с крестьянином, который идет-идет за плугом и вдруг начинает танцевать. То есть Толстого в поэзии тоже прежде всего смущала некоторая противоестественность. И в этом я с ним полность согласна! Писать стихи — это все равно что идти за плугом и вдруг начать плясать или же встать на уши. Абсурд! Странно только, что Толстой заметил эту противоестественность исключительно в поэзии, а собственное прозаическое творчество и морализаторство, судя по всему, считал вполне нормальным. Мне, например, кажется, что неестественность занятия литературой вовсе не исчерпывается сферой стихосложения, а простирается горазда шире, охватывая все остальные жанры.

Для того, чтобы глубже проникнуться этой идеей, достаточно окинуть мысленным взором то, что происходило в русской литературе еще каких-то пятнадцать-двадцать лет назад, в эпоху так называемого «социалистического реализма». Тогда разве что только ленивый не посмеивался тайком над творчеством подавляющего большинства мастеров этого жанра. И самое странное, что сегодня большинство читателей и критиков по-прежнему склонны видеть причину столь очевидного для всех комизма и уродства социалистического искусства в его чрезмерной идеологизированности. Однако, если все-таки отвлечься от всех этих поспешных и поверхностных суждений, то есть, следуя заветам великого Сталина, проявить выдержку и выждать некоторую временную паузу, то уже с высоты нашего времени прекрасно видно, что самым характерным, комичным и одновременно отталкивающим в советском искусстве тех лет были вовсе не идеология или там многочисленные привилегии, которыми наделялись тогда члены творческих союзов, а... так называемая «духовность»!

И в наши дни, когда коммунистическая идеология практически полностью утратила свои былые позиции, это заметно особенно хорошо. Так как именно духовность сегодня является подлинным связующим звеном, соединяющим советское прошлое с капиталистическим настоящим. Я бы даже назвала ее своеобразным родимым пятном, указывающим на истинное происхождение большинства современных писателей и художников, доставшимся им всем в наследство от недавнего прошлого. И в самом деле, чем больше сегодня какой-нибудь литератор выступает «за возрождение духовности», тем сильнее он своим видом, лицом, стилем мышления и письма напоминает советских писателей, даже если он и придерживается крайне антикоммунистических позиций. Идеология тут, как я уже сказала, не играет практически никакой роли — существенна только приверженность духовности, и все! Более того, обилие различных привилегий у советских писателей даже делает их творчество чуточку осмысленным и понятным, а, значит, и не таким уж комичным и противоестественным. А вот практически ничем не мотивированная духовность большинства наших современников, можно сказать, уже не просто комична, а противоестественна и смешна вдвойне! Ибо духовность — это и есть нечто абсолютно ничем не мотивированное, ненужное, лишнее и противоестественное в человеческом поведении! Не случайно ведь никакая духовность совершенно не свойственна животным и растениям, поэтому они и не бывают смешны.

Другое дело, что даже обладание роскошной квартирой, правом на бесплатные путевки в санатории и т. д. и т. п. еще, видимо, не являются достаточным основанием для того, чтобы человек взялся за перо и начал кропать романы и тем более стихи, и при этом не выглядел со стороны смешно. Надо все-таки до конца почувствовать и осознать подлинную меру противоестественности занятия литературой! Тут никакие квартиры и дачи не помогут! К тому же, квартир, дач и машин в советские времена у писателей было явно недостаточно, во всяком случае для того, чтобы с такой силой, как это делали они, во всеуслышание заявлять о своей любви к окружающим, миру и добру. Если же человек и вовсе просто так, ни с того, ни с сего вдруг начнет говорить и писать о своей любви к людям, миру или там Богу, то это уже совсем ни в какие рамки не лезет... Короче говоря, тут дело не столько в литературе и жанровых различиях, а в том насколько эта литература духовна! И насколько она бывает духовна, настолько она противоестественна и смешна! Третьего не дано! Причем это в равной мере относится как к социалистическому реализму, так и к современной литературе. Более того, на мой взгляд, современные писатели находятся в куда более комичном положении, чем их предшественники в эпоху социалистического реализма, так как у последних было гораздо больше серьезных оправданий и объяснений для своего поведения. Но в том-то все и дело, что даже они смотрятся крайне противоестественно и смешно — даже странно, что этого теперь практически никто не понимает и не замечает.

Все это, само собой, не означает, что я полностью склонна огульно отрицать всю литературу в целом — просто за всем этим кроется какая-то загадка, а, возможно, даже и тайна. Я говорю о некоторых общих тенденциях, но из всех правил, как известно, имеются исключения. Поэтому, если кто-нибудь, к примеру, вдруг окажется способен начать кропать романы или же стихи, и при этом не казаться окружающим смешным, значит такой человек — никто иной, как гений! Несмотря на видимую простоту, к подобному определению гениальности мне уже практически нечего добавить... Иными словами, гений — тот, у кого имеется достаточно оснований для того, чтобы взяться за перо, в то время как у подавляющего большинства людей даже акт самого обычного говорения выглядит бессмысленной и ненужной болтовней. С этой точки зрения гениальность является своеобразным оправданием абсолютно противоестественного и избыточного акта, каковым по своей природе является письмо.





Вернуться к обычной версии статьи