Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Челкаш №5. Горький: версия судьбы

Павел Басинский (24/06/04)


«Надумали болеть!»

Вспоминает Пешкова:

«Приехали Сталин, Молотов, Ворошилов. Когда они вошли, А. М. уже настолько пришел в себя, что сразу же заговорил о литературе. Говорил о новой французской литературе, о литературе народностей. Начал хвалить наших женщин-писательниц, упомянул Анну Караваеву — и сколько их, сколько еще таких у нас появится, и всех надо поддержать...»

«Хозяин» беспокоится:

— О деле поговорим, когда поправитесь.

А Горький переживает:

— Ведь сколько работы!

«Хозяин» строго шутит:

— Вот видите... а вы... работы много, а Вы надумали болеть, поправляйтесь скорее.

Что еще? Задействовать кордебалет.

— А быть может, в доме найдется вино, мы бы выпили за ваше здоровье по стаканчику.

«Принесли вино... Все выпили... Ворошилов поцеловал Ал. М. руку или в плечо. Ал. М. радостно улыбался, с любовью смотрел на них. Быстро ушли. Уходя, в дверях помахали ему руками. Когда они вышли, А. М. сказал: «Какие хорошие ребята! Сколько в них силы...»

Даже не знаешь, как к этому относиться... Смеяться или плакать? В нормальное человеческое сознание это никак не укладывается... Старая знакомая Горького по Нижнему Новгороду, затем в 1921 году соратница по работе в Комиссии помощи голодающим («Помгол»), все члены которой, за исключением Горького и Фигнер, были арестованы, и в конце концов эмигрантка Екатерина Дмитриевна Кускова писала в статье «Трагедия Максима Горького»: «Но и над молчащим писателем... они стояли со свечкой день и ночь».

«Они» сторожил его последний вздох. Что не мешало им принимать шампанское.

Да, но насколько можно доверять этим слишком подчеркнуто «бравурным» воспоминаниям Пешковой? Надо учесть, что в 1939 году она выправила свой устный рассказ, записанный летом 1936-го с ее слов В. Н. Кольберг в Барвихе сразу после чудесного возвращения Горького к жизни? С тех пор состоялись судебные процессы 1936-го, 37-го и 38-го годов, на которых была полностью разгромлена сталинская оппозиция, а образ Горького внедрен в народное сознание именно как «жертвы» этой оппозиции и «друга» вождя.

Во всяком случае, в 1964 году на вопрос американского журналиста и близкого знакомого Пешковой Исаака Дон Левина об обстоятельствах смерти Горького, она отвечала уже иначе: «Не спрашивайте меня об этом! Я трое суток заснуть не смогу, если буду с вами говорить об этом». Вот это было сказано искренне.

Пешкову можно понять. И можно понять Будберг, наговорившую свои воспоминания через пять дней после смерти Горького, до того, как ее выпустили в Лондон. Она не могла не учитывать, что между тем, что она скажет, и ее отъездом существует прямая связь. Будберг утверждает, что в течение дарованных 9 дней жизни Горький постоянно думал о «сталинской» Конституции, проект которой был напечатан в эти дни. «Очень хотел прочитать Конституцию, ему предлагали прочитать вслух, он не соглашался, хотел прочитать своими глазами. Просил положить газету с текстом Конституции под подушку, в надежде прочитать «после». Говорил — «мы вот тут занимаемся всякими пустяками (болезнью), а там, наверно, камни от радости кричат».

Через 9 лет Липа Черткова резко возразит ей: «Если бы газета лежала под подушкой, я бы видела».

Но в воспоминаниях Будберг есть замечания и жесткие:

«Приехавшие (Сталин, Молотов и Ворошилов — П. Б.) с деланной бодростью (курсив мой — П. Б.) заговорили о текущих делах». Они были несомненно смущены.

Из ее же воспоминаний узнаём, что Сталин и К° приезжали второй раз в 2 часа ночи. Но зачем?! Крючков относит этот ночной визит на 10 июня. Но почему — ночью?! Горький спал. Крючков и Будберг говорят, что Сталина «не пустили». Воспротивился профессор Кончаловский. Будберг утверждает, что не пустили она и профессор Ланг, а вот доктор Левин (впоследствии расстрелянный) «лебезил и говорил Сталину: «Ну, если вы так хотите, то я попытаюсь (что попытается? разбудить больного? — П. Б.)».

Визит Сталина с Политбюро в 2 часа ночи к смертельно больному Горькому невозможно понять нормальному человеку. Какой «государственный» был смысл? А может, «Хозяин» просто капризничал на грани откровенного хамства? Это было вполне в его вкусе...

Хорошо известно пристрастие Сталина к ночным коллективным посиделкам с обильной выпивкой и обсуждением действительно важных государственных проблем. Молотов и Ворошилов входили в ближайшее окружение Сталина. «Обсуждая тот или иной вопрос,— пишет исследователь личности генсека Дмитрий Волкогонов,— они по предложению Сталина нередко делали перерыв и отправлялись ужинать на его дачу в Кунцево, где за трапезой продолжали заниматься делами».

А может, в этот раз, 10 июня ночью, они решили изменить маршрут и заехать к Старику? А что? Вино в доме есть. Подали же им шампанское в прошлый визит, дабы отметить чудесное воскрешение Горького. Почему еще раз не выпить шампанского с больным?

Почти фантасмагорический сюжет с шампанским, которое Горький 8-го числа «по совету Сталина» все же не пил, а «только пригубил» (воспоминания Липы), свое законченное выражение нашел на суде над «право-троцкистами» в допросе «подсудимого Крючкова» на вечернем заседании 8 марта 1938 года. Очевидно, после пыток или запугивания Крючков подробно отчитывался, как он с Левиным и Виноградовым «убивал» Максима Пешкова. И тоже без шампанского — не обошлось.


Крючков. <...> 7 или 8 мая Максиму Алексеевичу стало лучше. Я сообщил об этом Ягоде. Ягода возмущенно сказал: «Чорт знает что, здоровых залечивают, а тут больного не могут залечить». Я знаю, что после этого Ягода говорил с доктором Виноградовым, и доктор Виноградов предложил дать Максиму Пешкову шампанского. Левин тогда сказал, что шампанское очень полезно дать, потому что у больного депрессивное состояние. Шампанское было дано Максиму Алексеевичу и вызвало у него расстройство желудка при большой температуре.


Через два (или три) дня сын Горького умер. Шампанское оказалось смертельным напитком. Если, конечно, его не придумали.

Согласно воспоминаниям Крючкова, третий и последний визит Сталина состоялся 12-го. Горький не спал. Однако, врачи, как ни трепетали перед «Хозяином», дали на разговор только 10 минут. О чем они говорили? О книге Шторма про восстание Болотникова. Затем вдруг перешли к «положению французского крестьянства» (Будберг). Получается, что 8 июня главной заботой генсека и буквально вернувшегося с того света человека были женщины-писательницы, а 12-го июня стали французские крестьяне.

Будберг говорит, что 12-го июня Горькому было «плохо». И это вполне подтверждается врачебными хрониками.


«... значительная общая слабость, спутанность сознания, часто цианоз. <...> Сидит. Время от времени дремлет. <...> Около 1 ч. дня вырвало свернутым молоком. <...> Дремлет сидя. Отек нижних конечностей».


Но — поразительно! После посещения Сталина, как вспоминает Будберг, Горькому вдруг становится лучше. И доктора это подтверждают.


«Сознание ясное <...> Пульс правильный».

Создается впечатление, что приезды Сталина оживляли Горького.

Горький словно не смеет умереть в присутствии «Хозяина». Это кажется невероятным, но Будберг прямо скажет об этом пять дней спустя после кончины писателя:

«Умирал он, в сущности, 8-го, и если бы не посещение Сталина, вряд ли вернулся к жизни. Ощущение смерти было и 12 (именно в тот день, когда Сталин приехал к писателю в Горки в последний раз — П. Б.)». Потом Горький проживет еще пять суток...

Есть чему изумиться! 17 врачей (по подсчетам Чертковой, возможно, несколько преувеличенным) бьются за жизнь пациента. Но спасает его мудрая беседа со Сталиным о женщинах-писательницах и французском крестьянине.

Так это миф или нет?

Что-то здесь не так.





Вернуться к обычной версии статьи