сегодня: 19/11/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 31/05/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Библиотечка Эгоиста (под редакцией Дмитрия Бавильского)

Хорхе

Наталья Смирнова (31/05/04)

Доктора Сташевского хотелось поцеловать в губы. Он никогда не глядел прямо, а в сторону и сквозь ресницы, говорил ровно, без нажима, словно хотел усыпить, и был миловидным, как яблоко. В лиловом джемпере и рубашке в тонкую голубую полоску он выглядел по-домашнему уютным и внушал доверие. Саша повесила пальто и села в кресло напротив стола с чистой пепельницей. Мелкий снег за окном летел по диагонали. Слова текли, как молочные реки в кисельных берегах, и называлось это «консультативный прием в психологическом центре».

«...Или возьмем, например, сказки. Ребенку они формируют жизненный сценарий. Даже взрослый человек может быть подвержен “комплексу Золушки”, разбрасывающей туфли в ожидании принца...». Саша представила принца. Загоняя лошадей и мучая свиту, он носится с туфлей, согнувшись, втискивает туда огромные женские ноги, стирая пот из-под короны и морщится от разочарования, а та, с толстой ступней, заливается слезами.... «Символичен и образ Спящей Красавицы — продолжал доктор,— замороженной способности любить, находящейся в режиме сонного ожидания жарких губ единственного возлюбленного... так что, к сожалению,— доктор, сжав на столе руки с бледными ногтями, загрустил — влияние культуры на реальную способность любить чаще всего негативно...» Саша опустила голову, подумала и спросила: «А что делать?».

— Приходят женщины, молодые девушки, и каждая знает, какая она. У ней есть внутренняя фотография себя и своего партнера, хотя, может быть, она никогда его не видела. Она взяла это из чужого опыта, из культуры. У вас есть такое фото?

— Нет.

— Впрочем, это ничего не значит. А в следующий раз расскажете мне про него.

— Про кого?

— О ком вы сейчас подумали. Надеюсь, это реальная персона? — Доктор посмотрел на ее колени с интересом медика и добавил: «Это домашнее задание. Обдумайте его».

Александра попрощалась, вышла под слабый снег и пересекла улицу, представляя себе обдуманного Феликса. Обдуманный, он выглядел запеленутым младенцем.

Саша работала в кафе через дорогу. Сняв пальто и подтянув колготки, она повернулась спиной к Виктории Зурабовне и принялась обсчитывать банкетное меню. В углу захлебывался телевизор: как всегда, обсуждали проблемы, и девушка с лицом сердитого ангела произнесла: «Например, пожилые женщины, бабушки... От них никакого толку не стало, они подсели на сериалы — ни постирать, ни приготовить. Сериалы надо запретить».

— Чтоб ты сдохла, гадина! — выкрикнула Виктория Зурабовна и захромала на кухню показывать практикантам, как разделывать балык, яростно выдавливая тростью дряхлую плитку.

В двенадцать стало известно, что кафе «Адмирал» победило на городском конкурсе, опередив повара-итальянца из «Атриум-паласа», и директор, сверкая серебряным париком, поздравила Викторию Зурабовну букетом и шампанским. «Так что, к сожалению,— крутилась пленка в Сашиной голове,— влияние культуры на реальную способность любить негативно... даже взрослый человек может быть подвержен чему угодно...». Она продолжала видеть доктора, его яркие, как у ребенка, губы, и слышать неумолимый голос...

Из кухни раздался бешеный вопль, и Саша вылетела из кабинета, столкнувшись с директором. Возле лица блеснул парик и пахнуло французским жасмином. Виктория Зурабовна лежала на полу, возле нее торчал угол расколотой плитки «Ад! — крикнула она.— Это ад! Вся прибыль — в жирной заднице, а люди — мусор! Отпусти ногу, не трожь, она сломана. Лучшее кафе! В морду плюнуть тому, кто этот кафель положил... Уйду к чертям собачьим... Умру...». Она зарыдала, закрыв лицо, и большая грудь ходила под халатом толчками. Все молчали, практиканты испуганно сбились в углу, только Надежда, встав на колени, пыталась помочь старухе подняться, но та, оттолкнув ее, села сама. «Вызови скорую,— шепнула директор Александре.— И быстро берешься за банкет. Четыре часа — у нас конь не валялся, а старуха скопытилась».

Викторию Зурабовну уложили в директорском кабинете. Саша осталась в кухне. Начало смеркаться, запотевшие стекла плохо пропускали свет, они принялись за работу сразу на шести столах, становилось все жарче от раскаленных плит, у Надежды выбившаяся прядь закрутилась вокруг уха влажным кольцом. Они не видели, как приехала скорая, только ножи, котлы, продукты, очистки. Мешал огромный букет малиновых хризантем — поздравление директора — но никто к нему даже не прикоснулся.

— Не знаешь, чем Зурабовна фарширует помидоры? — спросила Саша.

— Сыр, чеснок, курица, бергамот, укроп и эта... ну, эта... да пропади все — не сделать нам, как она.— Надежда засмеялась.— Погляди на него. Эй, студент, ты не плачешь? Лук резал? Так и скажи, что устал, мы добрые, мы отпустим.

Саша отошла к окну и посмотрела на здание напротив. У доктора Сташевского горел свет, шел прием, девушки и женщины рассказывали ему, какими они себя видят, на пустом столе стояла чистая пепельница, пахло духами и женским волнением.

Столы уже были сервированы, музыканты, бросив в кабинете мокрые от снега пальто, настраивали инструменты, зажглись светильники на стенах. Самое лучшее время вечера — пока не собрались приглашенные, женщины красят губы у зеркала, переодевают туфли на острых каблуках, и салфетки стоят, как каменные. Потом еда превращаются в мусор и объедки, тарелки — в пепельницы, а музыка — в «таганку»...

Даже рождественский вечер, оплаченный владельцем кафе, они всегда готовили сами. Всякий раз собирались взять деньги и пойти в «Градару», а потом брались за ножи и делали все сами, а на остатки покупали друг другу подарки и разыгрывали в лотерею. Никогда подарок не доставался тому, кому был куплен. Шелковый шарф, пивная кружка, парикмахерские ножницы как заколдованные избегали ту, которой предназначались.

Саша ушла из зала и села за стол с калькулятором. Заглянула директор: «Я уйду пораньше, уберете и сдашь на охрану».

Через час в дверь постучали, и вошел Феликс в костюме и галстуке. Брюки болтались — задница у него была худая.

— Как там? — спросила Саша.

— Отлично. Директор сказала, что стол делала ты. Зурабовна в больнице надолго, поработай за нее. С двойным окладом.— Он вынул платок и обтер по кругу сытый рот.

Саша подумала, что с двойным окладом она сможет ходить к доктору Сташевскому чаще.

В этот раз доктор потянул носом и улыбнулся: «Запах, как в “Шоколаднице”. Или киоске со “сникерсами”».

— Это ваниль.— Александра протянула ему тетрадь.— Я здесь все написала.

«День рождения Надежды мы праздновали у себя в кафе. Было восемь человек. Семь сотрудниц и Надин жених. Рядом за столом сидела компания, которую привез ужинать владелец «Адмирала» Феликс Бурда, и по всему было заметно, что клиенты тяжелые. Примерно через два часа у них потухла лампа в настольной раковине, и официант подошел узнать, где взять запасную. Надежда принесла лампу и вкрутила. Один из кавказцев за столом пригласил ее танцевать, а Феликс пригласил меня. Рукой держал за шею, а подбородок положил на голову. Потом повел за стол и познакомил со своими компаньонами. Возле его прибора лежала коробка с перстнем — подарок друзей из Петербурга. Черный камень в рамке из маленьких бриллиантов. Феликс шутя вынул из уха мою сережку, бросил в свой бокал и все выпил. Тогда я взяла его перстень, закинула в свой бокал и не зная, что делать, сделала большой глоток.

Все засмеялись, Феликс вынул из-за щеки сережку и сказал: «Теперь ты». Я открыла рот и показала — пусто. Все замолчали, а один сказал: «Надо бы обыскать». Феликс ответил: «Не надо».— «Она шалава» — «Она у меня работает». Я сказала: «Я приму рвотное», а Феликс засмеялся: «лучше слабительное». Остальные не смеялись. Я решила ехать домой, и двое из-за этого стола посадили меня в свою машину. По пути завернули в аптеку. В квартиру я их не пустила, потому что живу с отцом. Через час позвонили, и мужской голос с акцентом сказал: «Девочка, в восемь утра вернешь вещь хозяину и больше так не шути». В восемь утра я была в кафе, Феликс и еще трое играли в карты. Он взял перстень, понюхал и засмеялся. Это было в двадцать седьмого августа, а пятого сентября он появился в кабинете, положил руку мне на голову и спросил: «Хочешь в Испанию?». Виктория Зурабовна хрюкнула и вышла, а я сняла с головы его руку и погладила. Он мне нравился. В Испании он разглядывал всех женщин подряд, не позволял пользоваться своим полотенцем и ходил только впереди, как вождь. А я, как коза на веревке, бродила следом».

— Ты самого главного не написала.— Доктор Сташевский улыбнулся.

— А что главное?

— Главное — чем все закончилось? — Саша поняла, что его не проведешь, и созналась.

— Закончилось тем, что появился Хорхе.

— Испанец? — Доктор радостно оживился.—- Испанцев следует опасаться. Они горазды на выдумки. Дон-жуанов, фаустов, кон-кихотов, карменсит развели они, они ввели в моду яды, пытки, инквизицию, корриду, толедские клинки. И этот их Гауди с замками, и фонтаны, распускающиеся под музыку Шумана...— Он мечтательно прищурился.

Саша назвала его Хорхе, потому что он заявился после Испании. Она его привезла, как раковину с моря или сувенир, купленный на пляже. Проклятый Хорхе был важен и горд, сильно двигал бровями и ни разу, ни при каких обстоятельствах не оставлял их вдвоем, хотя она заметила это не сразу. Раньше он появлялся как слабая тень, а теперь курит в кресле, закинув ногу в отутюженных брюках, а Феликс спрашивает, откуда тянет табаком. «Ты что,— упрекает Феликс,— слабачка? Куришь тайком?». Она не сумасшедшая. Она работает в кафе «Адмирал» и точно знает, что богатые едят то же, что и бедные, но иначе приготовленное и отлично закамуфлированное. И Хорхе не вымысел, а реальность.

Она пошла к доктору, когда Хорхе забрался к ним в постель. Он укусил ее за плечо, и она застонала. «Как сладко ты стонешь,— восхитился Хорхе,— какой идиот тебе поверит? Он? Он не поверит». Феликс вышел из ванны в халате и глядя на нее, произнес: «Я вдруг подумал, что ты подойдешь любому. Ты такая ласково-приветливая и страстная. С тобой даже инвалид почувствует себя самцом. Ты так красиво занимаешься любовью, но ты занимаешься любовью не со мной».

«Слыхала? — обрадовался Хорхе.— Подумай сама, он, уходя, оставляет тебе деньги. Но мало. Только до следующего раза. Так и ведут себя с проститутками, эступидо. Ты просто этого не знаешь».

Когда уходил Феликс, Саша подала ему деньги, оставленные, как всегда, на столе, точно посередине.

— Что случилось? — удивился он.

— Мало,— ответила Саша.— Или дай больше, или ничего.

Он засунул деньги в карман и прищурился: «Я тебе не папик с толстым кошельком». «Жмот! — обрадовался Хорхе.— Знаешь, сколько стоит его горнолыжное снаряжение? Две твоих годовых зарплаты. Что он делает с тобой, глупышка? То, чего ему не позволяет жена. Скрывать доходы. Заниматься оральным сексом. Поняла, эступидо?».

«Посмотри, какой мужчина! Какие плечи. Где ты еще такое увидишь? — нашептывал Хорхе.— А это кто тут рядом с ним такой маленький? Козявочка, букашечка, ноль без палочки. И всегда будешь нолем рядом с ним. Терпи, эступидо. Выбора нет».

— Хорхе не шутка, это твой страх, обиды и подозрения,— постановил доктор.— Двое должны быть вдвоем. Если появляется третий, это плохо, понимаешь? Хочешь избавиться от него?

— Хочу.

«Нет! Ты не хочешь этого, эступидо! — завопил Хорхе.— Зачем ты назвала ему меня? Не слушай этого педераста, он терпеть не может женщин, он оставит тебя одну. Он оставит тебя без Феликса и без меня, муй эступидо!».

«Ты и сюда пролез? — возмутилась Саша. «Я,— Хорхе выпрямился и направился к двери,— твоя единственная защита, предательница!».

— Но он моя единственная защита,— возразила Саша доктору.

— Выбери что-нибудь. Или защищаться, или любить.

Саша ехала в трамвае с сумкой продуктов для Виктории Зурабовны. За окном шел снег с дождем. Наверху он начинался как снег, а в дождь превращался по пути. Только отдельным слабым и потрепанным хлопьям удавалось долететь, не превратившись в воду. В трамвай зашел румяный иностранец с девушкой. Он был без шапки, в огромных варежках, и озабоченно выяснял у спутницы, что у них под ногами.

— Грязь,— отвечала та, а он улыбался и не понимал. Люди в трамвае самолюбиво дивились его бестолковости. Что тут не понимать? Грязь она и есть грязь. С улицы натащили.

Виктория Зурабовна лежала в гипсе.

— Они нас угробят этой кухней. Убийцы,— сказала, не здороваясь.— Умертвят и наймут новых. Новых тоже угробят. Им так дешевле, чем сделать полы и вытяжки. Легче похоронить. Зачем ты притащила еды? Лучше унеси мою, мне столько не надо, медсестры обожрались. Что вы все носите и носите? Лучше бы потребовали ремонт.

— Тогда придется закрываться,— ответила Саша.— Месяца на три, а то и больше.

— А он что, за это время похудеет? Жирная задница. Не ходи ко мне, пока не настоишь.

За головой Виктории Зурабовны возник Хорхе и начал кроить рожи.

— Мы ненавидим всех, у кого есть деньги,— сказала Саша.

— Потому что они их из нас высосали, непонятно, что ли?

«Вот видишь, детка, он социально вреден! — кривлялся Хорхе.— Его все ненавидят! Куда ты суешься? Ведь это опасно. Твой папа не знает, с кем ты связалась. Этого принца могут замочить, да и тебя за компанию, если подвернешься».

— Я попробую,— сказала Саша и попрощалась с Викторией Зурабовной.

Хорхе крутился возле нее всю дорогу. «Ты что думаешь — этот живодер будет с тобой хорошим? Нет, эступидо, нет и нет. Тебе нужен защитник. К доктору больше не ходи».

— Отстань, Хорхе. Я от тебя устала, ты не даешь мне быть счастливой даже немного. Даже помечтать не даешь. Что у тебя за гнусный промысел? Отвяжись, умоляю тебя.

— Но я не могу! — возмутился Хорхе.— Вдруг ты пырнешь его ножом? Я не могу оставаться в стороне.

— А ведь ты и вправду опасен, голубчик. Ты, я смотрю, провокатор.— Охранник кафе посмотрел на нее удивленно, не зная, что на это отвечать. Она захлопнула дверь перед носом Хорхе, и он остался на улице, жалобно глядя на закрывшуюся дверь. Саша разделась и выглянула в окно кабинета: он все еще вертелся у входя, обиженно дергая подбородком, и блестели его мокрые от снега черные волосы. Мимо Хорхе прошествовала пара, и Саша быстро распахнула окно: «Мама!». Женщина со спутником остановились и принялись оглядываться.

Выглядели они как породистый пес с уличной кошкой. Желтые высушенные волосы, каблуки, дорогая шуба и огромные пластмассовые серьги. Может быть, она тоже красиво занимается любовью? Мама нашла ее взглядом, сдернула перчатку и помахала. Хвастливо блеснуло обручальное кольцо, она подмигнула и с трудом натянула тесную перчатку. Пара отправилась дальше, а Саша вдруг увидела доктора Сташевского. Он укоризненно покачал головой, близко придвинувшись, расстегнул на ней блузку и вошел внутрь. Там он критически огляделся, потрогал сердце, как бы пробуя на вес, недовольно поворчал и вышел обратно, педантично застегнув пуговицы, будто замкнув дверь. Визит был самого наглого и неожиданного свойства.

Феликс выслушал насчет ремонта и заявил: «Я сам знаю, что нужно, а что не нужно. Старая карга с директоршей пусть дорабатывают в этой кухне. В новом «Адмирале», возле стадиона, всем заправлять будешь ты».

— Купил! — захохотал Хорхе, до этого спокойно валявшийся на диване с сигаретой.— Будешь директором кафе, новенького, с иголочки, и плюнь на старуху. Ну и что, что она тебя всему научила? Она всех учит, просто ты оказалась хваткая. Способная,— он гадко подмигнул.

— Ты эту речь от себя толкнула или тебя выдвинули делегатом? — спросил Феликс.

«Конечно, делегатом. Отвечай — делегатом и больше не спорь»,— зашептал Хорхе.— Ты и так его разозлила. Не забывайся. Кто ты, а кто он!»

— Я сама,— спокойно ответила Саша.

— Бросай эту профсоюзную деятельность. Старуха работает у меня три года, а права откачивает за всю прожитую жизнь. Хочешь быть доброй — за свой счет. Отдай ей свою зарплату.

«Да, вот именно,— присоединился Хорхе,— отдай, у тебя же двойная. Видишь, эступидо, как я стараюсь быть хорошим? Я не помеха, твой доктор клевещет, я помогаю, я всячески, всячески способствую твоему счастью.

— Только не ври! Ты все делаешь, чтобы истребить, чтоб уничтожить! — Феликс изумленно спросил: «Ты это... про меня?» — Хорхе изнемогал от смеха, согнувшись в кресле.

Саша замолчала, тяжело дыша.

— Ты меня изводишь! — выкрикнула она.

— Я? — изумился Феликс.— Ты же сама...— Он застегнул пиджак и огорченно встал.

— Когда ж ты от меня отвяжешься, господи? Уйди, уходи, исчезни! — кричала Саша.— Феликс засунул руки в карманы и отвернулся к окну.

— Высказалась? — уточнил он — Я и не знал, что все так далеко зашло. Прежде чем я уйду, послушай меня. Я мечтаю о женщине, которая предпочтет меня деньгам. Которая накормит, даже если ей ничего за это не причитается. И если я сяду, наймет адвоката и будет носить передачи.

«Таганка,— затянул Хорхе,— я твой последний арестант, погибли юность и талант... Какой мужчина, ты подумай! Он мечтает!».

— Заткнись! — закричала Саша.

— Извини.— Феликс направился к двери.

— Ты уходишь? Почему? А ужин? — Саша пошла за ним и пробовала обнять, но он убрал с плеч ее руки.— Папа вернется в восемь. У нас есть три часа, почему ты уходишь? — Ответом был хлопок двери.

Все, Хорхе, тебе каюк. Саша принялась греть ужин отцу, но тот все не шел. На улице давно стемнело, зажглись фонари. Отец явился в десять часов и пах кислым пивом. «Видел твою мать с фраером под ручку. В шубе, в серьгах, такая противная». Ужинать он отказался. Ушел к себе разбираться с шахматными партиями. Саша вздохнула и села вязать. В одиннадцать часов позвонил Феликс — узнать, была ли она в трезвом уме и здравой памяти, когда на него кричала.

— Прости меня, я жалею об этом,— ответила Саша.

— И я,— согласился он.

«Теперь требуй ремонт,— Хорхе был тут как тут.— Требуй, пока он напуган. Он понял, что ему некем тебя заменить. Ведь ты так красиво занимаешься любовью!».

— Да пошел ты,— Саша положила трубку.— Завтра я тебя истреблю.

Завтра не получилось наведаться к доктору, потому что «Адмирал» навестил «батя». В городе осталось мало ресторанов, где бы он не побывал, но им и в голову не пришло, что крошечный элегантный старик с нежным венчиком вокруг лысины и есть «батя». Вначале Саша услышала из зала грохот и звон посуды, потом визг официантки. Пронзительный старушечий голос крикнул: «За Родину! За Сталина!», и начался шабаш. Охранник пытался его ловить, но это было все равно, что гоняться за обезьяной. Саша на секунду появилась в зале, больно получила яблоком в плечо, заметила два перевернутых стола и побежала звонить в администрацию. Ей повезло: секретарь соединила сразу, и через пятнадцать минут в дверях появился представительный господин и сказал: «Все, батя, демобилизация». Батя напоследок расстрелял пару картин апельсинами и сдался. Кафе пришлось закрыть, чтобы привести в порядок зал, а потом она подсчитывала убытки. Администрация города, где правил сын «бати», оплачивала ущерб спустя полгода и после многократных напоминаний.

Следующим утром она позвонила на работу и предупредила, что не выйдет. Доктор Сташевский ее принял. Они занялись Хорхе, превращали его вначале в ослика, потом в кролика, потом в бумажный лист. Лист сожгли в пепельнице, и стало понятно, зачем пепельница стояла на столе. Хорхе извивался и кричал, как бешеный. Похоже, ему и вправду было больно. Пока горели его бумажные ручки, он крикнул: «Ты не знаешь, эступидо, что теряешь! Ты убиваешь живое!». У Саши от удивления и ужаса выступил на лбу пот, а довольный доктор на прощанье улыбнулся: «Теперь все будет иначе. Надеюсь, еще увидимся?» Экзекуция заняла три часа, а после этого она вернулась домой и проспала до утра, как мертвая.

В девять утра следующего дня она стояла у двери кафе. Никого не было, на двери висела табличка «Ремонт», и изнутри доносились соответствующие звуки. Она прошла по затоптанному коридору в кабинет. Там орал телевизор, на ее стуле сидел мужик в куртке и стряхивал пепел в букет из малиновых хризантем. Она выключила телевизор и набрала номер.

— Что происходит? — спросила она Феликса.

— Ты хотела ремонт? Новую кухню? Ты ее получишь.— Раздались гудки.

Ремонт был сделан за месяц, а Викторию Зурабовну выписали к празднику. Как всегда, они получили деньги на рождественскую вечеринку, долго рассуждали, что надо пойти в «Градару», а потом взялись за ужин сами. Феликс заехал их поздравить. Саша не видела его два месяца и не могла отвести глаз. Он закурил, сморщился и затушил сигарету. Позвал ее танцевать, положил подбородок на голову, обнял рукой за шею и сказал: «Очень тебя хочу. Поедем ко мне?». Саша уткнулась носом в его плечо и замерла. Сейчас был выход Хорхе. Он должен появиться и сказать: «Его семья встречает рождество в Праге и ему не с кем заняться любовью. Подсуетись накормить голодного, эступидо». Саша подождала, но Хорхе не появился. Она с облегчением обняла Феликса и попросила: «Прости меня».

Саша сидела в кресле возле светильника, а Феликс возился на кухне. Она никак не могла понять, что там в углу дивана: одеяло, подушка? В сумраке комнаты невозможно было толком разглядеть. Может, спящая собака? Нечто слегка шевельнулось: это была мужская фигура, но очень смутная, почти бестелесная. На человеке был джемпер и рубашка в тонкую полоску.

— Доктор,— ахнула Саша,— Неужели рассудительный доктор промышляет, как бедный Хорхе?

— С кем ты разговариваешь? — спросил Феликс, появившись в дверях с подносом, и Саша потерянно поднялась навстречу.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я