сегодня: 22/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 25/05/2004

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Трава

Елена Зайцева (25/05/04)

...И санитарка с техничкою, ведя двухчасовую литературоведческую беседу, исходят из предпосылок и приходят к выводам. Открывают и классифицируют. Анализируют и догадываются. Возможно, и не догадаются, но идей-то, идей... Идей — не пересказать. Но это не значит, что не надо пытаться. Почему лучше Пушкин, чем Саня Полушкин? Что хорошего в «Тёркине», когда война давно кончилась? И почему мы с тобой, Анечка Батьковна, из тридцати годов и чемодана стихов — и пары удачных строк не насобираем. А потому что мы с тобой — и многотысячной ордой стихописателей (о! стихи точка ру, поэт точка нет) — на подуровнях. А уровни — они выше. И я тут посчитала... их три получилось. Пей свой кофе (всё-таки правильно, что закодировалась) и слушай. Их три получилось.


И первый — «вытаскивание», проявление уже данного, наработанного смысла/звучания; очищение слова от пыли, сора, каковые непрестанно налетают — при каждом повторении, каждом «своём» понимании, уплощённо-упрощённом, «литературном», уличном, профессиональном, разговорном, эпистолярном, газетном, рекламном и прочем, прочем, прочем контекстировании, неизбежной «подгонке».

Мы говорим «трава» — но травы нет. В лучшем случае держим охапку из травы, мусора и насекомых. Почистить эту охапку, вытрясти захваченный мусор — и есть первая ступень.

Не дым домашний над посёлком,
Не скрип весёлого крыльца,
Не запах утренний сенца
На молодом морозце колком,—
А дым костра, землянки тьма,
А день, ползущий в лес по лыжням,
Звон пули в воздухе недвижном,
Остекленевшем — вот зима...

(А. Т. Твардовский)

Вот — зима. Не открыточная. Не вспыхнувшая в воспалённом мозгу переутомившегося литератора, не списанная восторженной студенточкой у всей русской литературы построчно-поёлочно. Зима того года.

Эта «ступенечка» даёт нам зиму, лето, небо, траву такими, какие они есть — здесь и к этому времени. Это честные, сильные голоса своего времени. Хранители языка, его завоеваний и наработок; его серебряные фильтры; территория, на которую не просочиться пошлости, пустоте, литературщине. «— Вот стихи, а всё понятно, Всё на русском языке...».

Получить слово «чистым», без-пыльным, без-лживым, сказать ПРОСТО — высокое мастерство, особый дар, особый уровень. Недотягивание до него повсеместно. Огромная масса неплохих стихов, вполне читаемой прозы, тем не менее, не дают ни травы, ни дождя, ни окон — ничего, что было бы реальным, осязаемым, видимым. И это не матёрая графомания, не беспросветное рифмоплётство. Это те подуровни, с которых есть лесенки на «повыше»; подуровни, которые сами по себе не хороши и не плохи,—

Сыграй, прошу, сыграй.
И вдруг обрыва край,
И диких звуков бездна,
И бегство бесполезно.
По острию ножа
Проходишь, ворожа.
И каждый звук продлённый,
Как провод оголённый...

(Лариса Миллер)

— дикие звуки и бездна, в которых нет ни диких звуков, ни бездны. Но бог весть откуда, время от времени они появляются — звуки, бездны, настоящие свежесорванные травины первого уровня. Или — «икэбана» второго.


Вторая ступень — экспансивна. Захват образов (захват целых территорий образов!), переработка смыслов, эксперименты со звучанием, получение оттенков — тонких, едва уловимых, или неожиданных, кричащих. Яркие «экспансивные» мастера — часто трудночитаемы, труднопонимаемы, кричаще своеобразны, где-то даже смешны. Далеко не все их «набеги» заканчиваются победами. Далеко не все их изыски плодотворны, не все поиски плодоносны, а в устойчивые сочетания, «основную палитру», переходит и совсем незначительная их часть.

Нночь-чи? Сон-ы. Прох?ладыда
Здесь в аллейеях загалохше?-го сад-ы
И идоносится толико стоны? гиттаоры:
Таратинна — таратинна — tan...

(Илья Сельвинский)

Да, далеко не все их набеги заканчиваются победами, но без набегов и победы немыслимы. Набеги — это не только «гиттаоры», это — Маяковский, это — Цветаева. Это всякая фраза, вызывающая гнев критика и недоумение читателя, но продираясь-пробираясь сквозь которую, вместо царапин и усталости, получаешь иное пространство, другой взгляд. Взгляд с другой стороны. Взгляд с балкона. С теплохода. Сквозь ресницы.

Возвращаясь к нашей траве, это — трава в аппликации. Трава в салате. Трава в сигарете. Оттенки сливаются, переливаются, получаются и получаются, не получаясь. Эта ступень — «стилистическая», «завоевательная». Это здесь впервые недоумевают: «Жопа есть, а слова нету?!». Сообщают, что главы лучше читать с последней и далее через одну. Ломают ритмы под охи-вздохи «Они всё переломают!..». (Переломают. Поэзия не шея — шина не нужна, гипс не заказывали.) И это здесь женщину впервые сравнивают с цветком — о, и в чём революция? А революция во всём, что делается впервые. На её завоеваниях мы живём, её языком говорим. Это как лампа,— включая, не вспоминаем о далёких сумрачных временах с лучиною, с керосинкой. А не такие они и далёкие. Ох как Маяковскому досталось за «У меня в душе ни одного седого волоса», но эти «волосы» больше не лезут нам в глаза. Теперь что только не «седеет» — сердца, сугробы, стены, чувства, тетрадки... Но чтобы они вот так безбоязненно седели, кому-то надо было впервые пройти на эту «седую территорию». Оглядеться и сказать: «Не страшно». Не страшно — ни седые души, ни облака в штанах. Страшного вообще мало.

Как сказал незабвенный БГ, настойчиво предлагающий взять его к реке, положить его в воду и учить искусству быть смирным, «если это будет ТА река, ТА вода и ТО искусство — я буду не против...».

Приходит день, приходит час, и наработки второго уровня достигают некой «критической массы» и дают принципиально новое видение. Полную смену системы образов и приёмов. Открывают другие интонации и «архивируют» прежние. Остающиеся в покидаемой системе — занимаются явными повторами. А попка не дурррак, он красивая птица. Но не поэт.


Повторить, не повторяясь, можно на третьем уровне. Сколько бы «луч» не «играл» ДО — здесь он будет играть, как никогда. Как никогда, как всегда, как только здесь и как где бы то ни было. Это уровень, где смыслы / чистые звучания не добываются из ежедневной липкой пыли (как на первой ступени) и не получают новую огранку-оттенок-узор (как на второй), а открываются всеми возможными и невероятными оттенками, открываются ВООБЩЕ, такими, какими они существовали, существуют и могут существовать — пока это слово пишется, читается и произносится так, а не иначе. Всё то новое, что может быть получено от этих «открытых» слов в дальнейшем, после,— более частное. Оно уже входит в эту «панораму».

Здесь не пишут о звуках — диких или не очень; о метелях — холодных или горячих. Здесь вообще о метелях не пишут — во всяком случае, когда на этот уровень выходят (а не думаю, что кто-нибудь работает на нём беспрестанно). Это уровень крайнего обобщения. Это не трава. Не трава в аппликации. Это... ПРОЕКЦИЯ травы. Куда угодно. Как огромный слайд, который каждый «проецирует», направляет по-своему. А с течением времени — и даже сменой настроения! — по-другому.

Молюсь оконному лучу —
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце — пополам.
На рукомойнике моём
Позеленела медь.
Но так играет луч на нём,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.

(Анна Ахматова)

При этой степени обобщения, всеохватности, «расширения» слов — каждое слово значит себя, и противоположное, и «эквиваленты»... Картинка ясная, но такая широкая, «проекционная», что включает и другие — любые. «...Камерность Ахматовой не так уж проста... в стихах, казалось бы, совсем «камерных» присутствует чувство времени, память о широком мире...» (И. Гринберг) . Не только виденье, но и память, послевиденье. Но и предвосхищение, предвиденье. Это вечер, но... разве и не утро? А «рукомойник»? а «бледен, тонок, прям»? Звукописно скорее утро... Но это сначала. «В вечерней тишине», «утешенье» — вечер. Где-то это утро перетекает в вечер. Или они никогда и не были порознь. Или значили друг друга. Или скучали друг без друга. «А сердце — пополам». Но... разве и не весело? не легко? «Но так играет луч на нём, что весело глядеть». «Он словно праздник золотой и утешенье мне».

Объяснять стихи отчаялись задолго до меня. Не объясняю. Поясняю. Вышеупомянутую проекционность. «Расширение» не как слоёная неоднозначность («вот я говорю «кактус», а имею в виду твои колючие манеры!»), а как свойство включать в себя необозримо много. Быть всем и сразу.

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой уважаемый милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях
я любил тебя больше, чем ангелов и Самого
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих,
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесённом снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне —
как не сказано ниже по крайней мере —
я взбиваю подушку мычащим «ты»
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты
как безумное зеркало повторяя.

(Иосиф Бродский)

Никакого тумана, никакой «неоднозначности». Пёстрая, дискретная ясность калейдоскопа. И то же бесконечное расширение. Разве «мычащее «ты» — не «мы»? Зеркальное повторение черт, которые «не вспомнить уже» — и невозможно, и попытка вспомнить, и уже вспомнил... и дальше, дальше, дальше — всё, что можно увидеть и почувствовать сейчас, или завтра, или совсем, совсем не скоро...


...Нет «чистых» уровней — как нет «чистых» темпераментов. Нет чистых уровней, но есть чистые подуровни. Забавные. Никакие. Нелепые. Симпатичные. Нейтральные — сами по себе не плохие и не хорошие. «Бывали периоды поэтического расцвета..., когда посредственные поэты служили хором для корифея или материалом для школы» (Л. Гинзбург). Но вне расцвета, но в условиях поощрения и популяризации этой подуровневой возни — она глуха и опасна. В качестве форматобразующей это безобидное подлитературное существование слов — тупик. Тупик затягивающий, формирующий безвкусие и убивающий веру — в слово и в говорящих. А из тупика выход только сквозь стену. Напролом и по-другому. Самозащита слов феноменальна. Когда, как по спирали, времена возвращаются на глухие участки, где слово давится, мелется тотальной «литературной жизнью», а выходы на уровни имитируются подуровневым расслоением,— слово защищается. Даёт новые «ветки» и выходы. Так, к 80-м годам многострадального нашего — прошлого уже — столетья, появилась ТЕКСТОВАЯ ВЕТКА...


...продолжение следует... Ещё кофе?



Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я