Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Создан для блаженства (под редакцией Льва Пирогова)

Охотники

Денис Яцутко (09/04/04)

Лежу в дневном стационаре под капельницей. На других кроватях лежат другие люди, тоже под капельницами, разговаривают.

Один, седоусый мужик, похожий на тех, что орут «Любо!» на всяких «казачьих кругах», вздыхает и говорит:

— Третий год этот курс прохожу, а всё толку никакого. Надо, наверно, барсучьим жиром лечить...

Другой, лет тридцати восьми, болезненно худой, сухой, с добрым грустным лицом, поддакивает:

— Да, барсучий жир — это да... Я на барсука ходил... Барсук — это да... С хорошего барсука у нас можно было трёхлитровую банку жира набрать, а хороший барсук у нас — это тридцать пять килограмм... Обычно — килограмм двадцать семь, а хороший — тридцать пять. Но и обычно можно литра два жира набрать, а барсучий жир — это ж известно...

Третий, похожий на престарелого советского бухгалтера, поинтересовался, не спуская глаз со своей капельницы:

— А барсук — это кто? Вроде козы?

Мужики заусмехались... Худой покачал головой:

— Ну ты скажешь... х... вроде козы... Барсук — это зверь...

— Ну, я просто почему сказал... Вы сказали, что жир, я подумал, что у козы, вот, тоже жир... Им тоже лечат...

— Да ну,— «казак» замахал свободной от капельницы рукой,— У козы там разве жир... От козы только самым свежим можно лечить... Вот, собрали — и сразу лечить. А у барсука — у него жир такой, что можно и через полгода лечить, он долго целебные свойства свои держит... Ну, ты сказал тоже... Что коза — и что барсук... Барсук — это... это барсук...

— Нет,— голос «бухгалтера» резкий, высокий, но в то же время довольно сильный, будто он привык перекрикивать толпу рабочих инструментального завода, объясняя, что аванса не будет,— нет, ну он кто, барсук? Он хищник? Что он ест?

— А он, как человек, ест,— говорит Худой,— червяков всяких, корешки...

— Травоядный?

— Да нет... Ну, я же говорю — как человек... Ну, мышей, ягоды, змей... Совсем, как человек, ест.

— А вот ещё,— не унимается Бухгалтер,— говорят: «Спит, как барсук». Это почему? Спать любит?

— Ну, он как медведь, в спячку впадает.

— На зиму?

— Ну, не на лето же... Он для того и жир себе нагуливает... А жир у него — от любых болезней лечит...

— А медвежий жир лечит?

— Вот, про это не знаю. Не буду врать. На медведя не ходил.

— А ты на барсука где ходил? — спрашивает Худого Казак,— Ты ж, вроде молодой, а у нас тут барсука давно нету.

— Да не, я не здесь... Я в Сибири ходил... А что — тут барсук тоже был?

— А то не было... Я раз подстрелил, ну себе шкуру снял, мяса отрезал, а остальное мужикам на карьере отдал... А моя ж с работы через карьер шла, приходит, говорит: «Ой, мужики на карьере овечку готовили, угостили... Ой, и вкусная овечка!» Я говорю: «Барсука». Она: «Что — барсука?» Я говорю: «Барсука готовили». Она: «Ой, да не бреши». Ну, я ей части-то показал — её и вытошнило.

— Тю,— Худой скорчил недоумение,— А чё вытошнило-то? Это ж барсук! Он же вкусный, да и полезный! Не собака ж какая!

Казак помялся.

— Ой, не знаю я... Бабы — они ж только знакомое едят. Что знают бишь, то едят, а то их тошнит... А собак-то тоже едят.

— А, ну корейцы, да,— согласился Худой.— Корейцы едят.

— Да что ты мне — корейцы,— запальчиво, с придыханием возразил Казак.— У нас вот мужик был, пьяница. Ну, жуть как пил. Ну, оно уже и ему самому от этого житья не было. К бабке пошёл, а она ему говорит, что, мол, собак надо есть. Он собак и ел. У нас в колхозе всех собак съел, там ещё дальше хутор был, там всех собак съел. И пока собак ел — не пил. А потом он на Север уехал, не знаю — запил-нет...

Бухгалтер, всё ещё не сводя глаз с капельницы, спросил:

— А зачем собак? Они ж невкусные, наверно. И это, что у них от пьянства? Вещества какие-то?

Зависла тишина. Казак явно пытался и не мог найти ответ.

— Нежнее курицы,— глядя в потолок сказал худой.— И собаки пьяных не переносят. Вот, это и передаётся. Потому корейцы и пьют мало. Ты, вот, пьяного корейца видел?

— Знаете, я их вообще, кажется, не видел.

— Ну, вот.

— Да, не пьяных... Вообще корейцев. Не видел.

— Да не,— заговорил Казак,— корейцы не пьют. Это точно. Собак же едят — вот и не пьют... А я ото скока собак побил — не ел. Так бил. Зачем собаку есть, когда ути свои, куры, на зайца можно ходить...

— А Вы зачем,— продолжил интересоваться Бухгалтер,— собак били? Тоже кому-то от пьянства есть?

— Не-е,— Казак попытался повернуться к Бухгалтеру, но посмотрел на иголку в своей правой руке и передумал,— Я это, на зайца ходил, с кобелём. Я его на зайца пускаю, он догнал его — и сожрал, гадюка, пока я подойду. И выжирает же, гад, самое вкусное — с грудки. Я раз его на зайца пустил — он его сожрал, два, три, а то пустил его на зайца, зайца подстрелил, да и его дуплетом завалил. Нахуй нужна такая собака.

— Гончак, что ли? — поинтересовался Худой.

— А?

— Ну, кобель — гончак?

— А, да, гончак. Длинный такой.

— Ну, гончаки, они всегда жрут. Их отучать бесполезно. Их только на большого зверя стаей пускать, чтоб загнали, а ужрать не могли, а зайца, там, утку они всегда жрут.

— Да, я ж его завалил. Зачем ты такой нужен. Правильно. А то ещё стали куры пропадать. Жена говорит: «Может, лиса завелась». Я думаю, откуда лиса? Но стал караулить. Смотрю, а кобель — мой который, с будки — прямо берёт курицу, душит — и за будкой у себя зарывает. Ну, я его пристрелил тоже, жене говорю: «Вот твоя лиса».

— Ну, это понятно,— зарассуждал Бухгалтер.— Собаки, они ж, как волки, хищники. К ним, кур просто не надо, наверно, было пускать. Какой же хищник курицу не съест?

— Э, не,— возразил худой,— собака домашнее должна охранять. Дикое отгонять или охотиться, а домашнюю дичь охранять. Если собака домашнюю дичь душит, такую собаку и правильно застрелить...

Он помолчал.

— Или если дикое не ловит. А про домашнюю дичь она должна понимать, что это своё, и охранять. Потому собаке нельзя и домашнюю дичь давать. У меня, вон, товарищ кобелю косточки, там, от курицы давал, от жареной, а потом удивлялся, что он кур жрать начал. Он же видит, что эти самые косточки ходят — вот и жрёт, не дурак же, собака, всё-таки...

— Подождите,— Бухгалтер приподнял голову и посмотрел на худого,— а чем же собаку кормить? Она же мясо должна есть, она же хищник.

— Кашей с пшеницы и говядиной,— сказал, как отрезал, Худой.— Корову она всё равно не задушит, а кашу — для баланса: витамины, вещества... Собаку, конечно, если не гончак, отучить можно домашнюю дичь жрать. У меня, вон, тоже кобель уток душить стал, так я беру прямо эту утку — и по морде его этой уткой, и часа два так, за ошейник держу, чтобы не убегал, а второй рукой уткой его по морде, пока всю утку не сбил. Так тремя утками по часу-два отхлестал — и, знаешь — как бабка отговорила — прямо по нему эти утки ходят — он на них теперь даже носом не поведёт. Но это только не гончак. Гончака учить бесполезно. Если так не понимает — только стрелять.

— А у меня,— оживился Казак,— кот был, пуховой... так я инкубатор купил, вывел цыпляток, кот к ним так зале-е-езет, ляжет там у них, они его облепят со всех сторон, в него уткнутся, на него зале-езут... он же тёплый... вот, не трогал цыплят никогда, бережно с ними так, лапами ставит мягко, когтищи уберёт, мурлычет... А то на дворе лежит. И воробьи на него садятся, а он только хвостом от них отмахнётся и не ловит. Я говорю: «Что ж ты, гад, это ж не цыплята, это ж жиды!» А он только хвостом их смахнёт и всё. Я кирпичом по воробью бросил, не попал, правда... А потом помер... Жалко было так: такой кот пуховой... Я потом кошку завёл себе, тоже пуховую. Она крыс душила. И за ночь надушит пять, а то шесть, и приносит на порог складывает. Еле отучил. Нагад мне нужны эти крысы-то на пороге! Она принесёт, я утром увижу и, чтоб она видела, ногами их пинаю и громко говорю так, что плохие крысы, воняют, невкусные, не нравятся мне... Ну, поняла потом, стала в сад складывать.

— А я,— тоже решил рассказать о своих охотах Худой,— на норы много ходил. У нас собак много было на норы обученных: таксы, яхты, одна даже дворняга у меня была по норам. На лисицу, на барсука тоже. На барсука, конечно, тяжело собаке: он сильный, в норе дома, когтищи,— худой поднял свободную от капельницы руку, вытянув пальцы,— во! длиннее пальцев моих. Вот. И как ножи. У собаки пятак всё время розочкой, так, распущен, на три-четыре части, так, лепестками, если рабочая. У нас так, видишь собаку, что нос распущен, спрашиваешь: «Рабочая? На барсука?» «Рабочая,» — говорят. Хули. Барсук как лапой даст. На лису проще. И ведь ни заставлять не надо, ничего. Иногда и не знаешь, что там нора — она сама почует — нырь туда! И тащит... Вот... А то был у меня тоже яхт, вот, последний уже. Четыре года, гад, на диване у меня пролежал — в нору не загонишь. Те сами, а этого не загонишь. Я уже пристрелить его хотел: нахуй такая собака нужна... Вот... А на охоту сам уже редко ходил, на норы... Думаю, ладно, что ж, меня тоже, что ли, стрелять такого? Я ж тоже уже на норы редко хожу. Тоже, вот, на диване... А то пошли с товарищем за грибами, собаку тоже с собой взяли, а он вдруг нырь под куст! Мы там и не видели, что нора. Я думаю: «Хуй. Вот ведь бывает. Четыре года на диване и не загнать, а тут и не на охоте, а он сам — нырь». Вот, нырнул под куст — и нету. И тихо. Мы ждали-ждали — нету. Думали уже копать. Вдруг слышу — скулит. И не отсюда, а, вот, тут нора была, а туда — отнорок. И вот он из того отнорка тянет. Хвост уже показался, жопа, сам уже вылез, уже голова лисы... И схватил удачно — за всю морду, не пасть в пасть, как обычно получается, а прям почти целиком её вот так сверху во рту держит... И, блядь, застрял! Тянет, скулит, а дальше не может. А товарищ мой сзади подошёл и, дурак, помочь решил — за задние ноги. Я не успел ему сказать, что нельзя: собака ж не знает, кто там её сзади схватил, чует, что сзади опасность, и лису отпускает. Тут лиса может собаку укусить. Отпустила, но лиса убежала просто, в нору опять. Мы потом её долго ждали, а яхт мой в нору больше не пошёл. Ну, я тогда караулить остался, а товарищ сходил домой, как виноватый, принёс лопаты, ружья, откопали мы её и пристрелили. А кобель этот больше так на нору и не пошёл...

— А барсук,— опять заинтересовался Бухгалтер,— если, вы говорите, большой, как овечка, как его такса из норы тянет? Она же, такая, в общем, небольшая собачка?

— Тяжело тянет,— кивнул Худой,— и яхт тяжело. А что делать?

Большую ж собаку в нору не пошлёшь — застрянет.

— А барсук почему не застряёт?

— Так, я ж говорю — когтищи! Он лапой два раза гребнёт — и от собаки закопался. Он же норы на раз роет, у него лапа — как экскаватор! У собак же нету таких...

— И что, жир его, барсука, помогает?

— Скажешь! От всего! Вот, совсем от всего!

— А что же вы,— в голосе Бухгалтера слышалось недоверие,— Тут лечитесь, а не барсуком этим?

— Эх,— вздохнул Худой,— куда мне, такому щас на барсука... Я, вон, лежу, на левый бок повернусь — и будто меня щас кроватью прихлопнет и стеной сверху накроет... Здоровья нету никакого — охотиться...

— Да и нету его,— добавил Казак.

— Кого нету? — спросил ещё один мужик, в течение всего этого разговора молчавший.

— Барсука тута нету,— сазал Казак и ещё раз вздохнул.— Давно нету.

Минуту помолчали. Жидкость в капельницах иссякала.

— Девчата! Шестая! — закричал, призывая медсестёр, Бухгалтер, первым заметивший, что его капельница закончилась.



Вернуться к обычной версии статьи