Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Лодочка нормы

Елена Зайцева (06/04/04)

Я не знаю, что происходит. А вы?

В центральной российской литературной газете («Литературной газете») читаем:

Не знаю я — откуда эта грусть.
Быть может,
от летящих журавлей.
Я на ходу 
встряхнул малины куст —
и напряглись соски твоих грудей.

Но я забыл, что ты навек ушла,
тебя как ветром сдунуло с земли!
Витает в небе горькая душа,
что приняли за птицу журавли.

(Иван Переверзин, «Литературная газета», 2004, №10)

Проба пера? Третий курс филфака (первый — биофака)? Нет. Это поэту Ивану Переверзину исполнилось 50 лет. Об этом сообщает его хороший, его прекрасный друг Владимир Бондаренко. А также сообщает он нам о «закалённом морозами и стужей, мерзлотой и туманами» необыкновенном характере Ивана Переверзина. О его «верном сибирском глазе»; о его «то ли политическом, то ли охотничьем взгляде» (? — прим. авт.), замечающем «на дне любого (? — прим. авт.) бытия свои помеченные (? — прим. авт.) коряги». О «трагической теме», звучащей в его поэзии «всегда резко и конкретно»... Действительно — резковато. Но вот по части конкретики... Откуда они там, эти... эти соски? В кустах-то. Тем паче, что «она навек ушла» и её «горькую душу» журавли запросто за птицу принимают. Она витает в небе. При чём кусты? Кстати, о журавлях. Грусть — от них? Это «от» ветеринарное какое-то. Этиология/патогенез. Сальмонеллёз — от голубей, а грусть — от журавлей. А как по-другому? Никак. Оборотик такой. Забавненький. Смеяться, право, не грешно?..

А что это за «тебя как ветром сдунуло с земли!»? «Как ветром сдуло» — нечто ироническое, как говорят сейчас,— стёбовое. Так грешно или не грешно — смеяться?

Смешно или страшно, когда из подборки в 11 стихотворений 50-летнего поэта — в центральном издании (!) — нет ни одного, НИ ОДНОГО — опять же, как говорят теперь,— путнего? Более того — автор до такой степени не в ладах с русским языком, что похоже это... на плохие переводы (подстрочники куда правильней).

...А он плывёт, плывёт, конечно
его со мной весь берег ждёт,
когда минует час, как вечность,
и он обратно приплывёт.

Час миновал, и, между прочим,
жарища спала наконец,
но и теперь, в преддверье ночи —
не возвращается пловец...

(Иван Переверзин, «Литературная газета», 2004, №10)

Плывёт-плывёт — и приплывёт? «Плывёт, конечно» (или всё-таки «конечно его со мной весь берег ждёт»?). Нужно тут это «конечно»? Конечно. Безусловно. Несомненно. Для рифмы к «вечность». А «вечность» здесь нужна? Нужна. Для рифмы к «конечно». Вот такая вот... взаимообусловленность. А почему «жарища спала» между прочим? Не нелепо ли смотрится здесь этот облегчающий, кокетливый оборотик? Между прочим — можно пирожок съесть. Вот там оно к месту будет... А почему его весь берег ждёт с Вами? Он же один уплыл, без Вас...

Вспоминается мне преподаватель по генетике. Немолодой, с многочисленными странностями человек. В числе которых — сочинение стихов. Плохие он стихи писал — но много, много лучше, чем Переверзин. И редко кому их показывал. И в голову ему не приходило, что он поэт. «Балуемся помаленьку» — так он отзывался о своих поэзах. И был прав... Читаю Переверзина. Ну ладно, пусть; пусть человек считает себя поэтом (а я балериной себя назову; или — вот-вот, правильно! — критикессой)... Но ведь его творения ОПУБЛИКОВАНЫ. Ведь вот оно, чёрным по белому, Владимиром Бондаренко писано: «Состоялась и его поэзия, чему подтверждение — новый сборник поэта, названный просто и весомо: «Стихотворения» (конец цитаты). Вот оно как. Оказывается, Иван Переверзин — поэт. Его поэзия состоялась. Он выпустил новый (! — прим. авт.) сборник. Назвал просто и весомо — «Стихотворения». Какая скромность. Значит, вот это «плывёт-плывёт и приплывёт» — стихотворения?..


Пишет человек — пусть пишет. Поэтическое мировосприятие. Чем плохо? Да и человек, наверное, неплохой. (Как, если не ошибаюсь, у Задорнова: «Лишь бы не пил!») НО ПЕЧАТАТЬ-ТО ЗАЧЕМ?.. Сотни людей будут это читать. Сотням людей говорится, что это — поэзия. Изо дня в день, из года в год говорится, что иваны переверзины, светланы кековы, ларисы миллер — поэты. Мол, да, есть графоманы, больные люди, и о них отдельный разговор. Но вот Иван Переверзин издал новый сборник; но вот Лариса Миллер рассуждает о «лодочках формы» и смысле стихотворчества... Вот она, современная поэзия. Люди, пекущиеся о благе отечественной литературы. Серьёзный разговор, а не какие-нибудь чаты на литсайтах для тинэйджеров и графоманов... А на сайтах для рифмоплётов я учу больных — или юных — или откровенно путающихся в собственных строчках (а чаще и то, и другое, и третье) — людей, что «персты» — это всего лишь пальцы (а не украшения и не яства), что ангелы не могут хотеть прекрасную деву, что ревность не может быть «святой», волна — «водянистой», небеса — «поднебесными»... И знаете, какими возгласами нет-нет да прерывается наш маленький ликбез? «А ВО ВЧЕРАШНЕЙ ГАЗЕТЕ (ПЕРЕДАЧЕ, ЖУРНАЛЕ) — СТИХИ ЕЩЁ ХУЖЕ МОИХ!!!» Так и есть. Хуже. Мне просто нечего ответить. ХУЖЕ.

Белый день, печальный с виду,
Не давай меня в обиду,
Приголубь и приласкай,
В черноту не отпускай...

(Лариса Миллер, «Литературная газета», 2004, №9)

Птичка звонкая запела.
Как весне не надоело
Повторять в мильонный раз
Те же песни, тот же сказ?..

(Лариса Миллер, «Литературная газета», 2004, №9)

Я не облако, не птица,
Я хочу облокотиться
На устойчивый предмет,
А такого в мире нет...

(Лариса Миллер, «Литературная газета», 2004, №9)

Мистер Рейган, вы скажите,
Для чего войны хотите?
Или нужен вам весь мир
И любимый мой зефир?..

(мальчик семи лет, журнал «Пионер»)

Так и хочется написать «no comments». Но мы не ищем лёгких путей. Комментарии будут. Причём, даже так: комментарии комментариев. Ибо — ура литераторам, всё равно куда ни кинь, везде поэзия — открываем «Новый мир», 2004, №3. И в разделе «Литературная критика» видим сочинение Владимира Цивунина «Сухое биение (О стихах Ларисы Миллер)». Статья это или эссе — трудно сказать. Я не филолог, совсем недавно озадачилась этим вопросом, и выяснила пока только то, что эссе — когда несёшь что попало, а статья — когда ещё поясняешь, с чего ты это взял. (Таким образом, статей почти не встречаешь. Тогда как эссеистика развита и популярна.)

Из положения склонив главу и чуть пригнувшись, не позволяя себе усомниться в великом даре поэтессы, разглагольствуя об авторском стиле, законченности, компактности и даже безупречности её стихотворных миниатюр, г-н Цивунин пытается поругать (слегка пожурить?) Ларису Миллер... Да... Поэзия показательна. Но как показательна критика!.. Для начала г-н Цивунин сообщает нам о своих многочисленных антипатиях в мире стихов. Он не любит анжамбеманов. Он не любит «стихотворений, идущих слишком широкой лентой». Он не любит неточных рифм. Которые, оказывается, «упрощают поиск единственно необходимого слова», «облегчают работу стихотворца», а также «влияют на гармоничность восприятия стихов читателем». Вот оно как. Теперь-то ясно, кто бездельничал. Кто тунеядец дисгармоничный. Спустя рукава работали многие. Хлебников, Маяковский, Асеев, Сельвинский, Цветаева (это только то, что красными чернилами). А вот Лариса Миллер годами, годами ищет единственно верное слово: кусты — холсты, дыханье — трепыханье, родился — бился... Ничего не попишешь — точно. Точно. Спору нет.

Далее г-н Цивунин вздыхает о своём, об отцовском. Его шестилетний мальчик стихов не любит... Хотела промолчать. Но скажу. Жалко мальчишку-то. Как представлю, мой бы папа был поэтом и критиком, и к шести годам меня уже «достал» Рубцовым... Страшный сон. «Отцы и дети», ужастик. О, поймите меня правильно! Я не о Рубцове. Я о папе. Которому дай-то Бог не перестараться! Всегда говорила, без злорадства, искренне: БЕДНЫЕ ДЕТИ ДЕТЕЙ ФИЛФАКА!.. Но это я так, к слову...


Г-ну Цивунину «трудно писать о поэтессе, к которой относишься с давней симпатией, и при этом не больно-то лестно отзываться о её стихах. И это — после стольких лет честного стихописательства». Мне, вероятно, легче. Я ж не считаю многолетнее стихописательство особою заслугой. Стихописательство, по-моему — какой странный взгляд, не правда ли? — не годами меряется. И честность его — по результатам, по результатам. А результаты таковы. Штамповку плоских картинок можно назвать «авторским стилем». Утяжелённый вариант «что вижу, о том пою» — называется «что думаю, о том пишу» — можно назвать «по-детски открытым взглядом». Объявление «Пишу стихи, причём по-русски, И не хочу другой нагрузки...» с пояснением «...точу карандаши» и упоминанием о привычке к прогулкам в «соседнем жиденьком лесу» — можно назвать «стихотворением о языке и творчестве» («Вопросы литературы», 2003, №6). Неизменный плясовой ритм а-ля «С днём рожденья поздравляем, счастьев всяческих желаем!» можно назвать «методом». Можно. Но в случае семилетнего мальчугана из журнала «Пионер» — никому такое в голову не пришло. Другое дело Лариса Миллер.

Интересно, что случится,
Коль на время отлучиться,
Ненадолго выйти вон
Из потока дней, что мчится,
Всё живое взяв в полон...

(Лариса Миллер, 2000 г., цитируется по статье Владимира Цивунина)

В таком-то ритме даже и не знаю, куда можно «на время отлучиться». Вспоминается реклама «Имодиума»... И долго я думала: что же «мчится»? Оказалось — «поток»... Поток, который мчится — это из районной газеты. Поток, который мчится — это лисица, которая хищник. Да, пожалуй, так можно сказать. Наслоить на широкое, общее понятие движения потока дней — это узенькое, частное, «захлёбывающееся» мчится. Почему нельзя? Опять же — можно. Нужно?..

Так бы я сказала своим литературным птенчикам. Они бы подумали и исправили.

...«Будь я поэтом точно такого дара, как у Ларисы Миллер, я бы себе писать хореем — просто запретил»,— продолжает г-н Цивунин. Ну что тут сказать... Будь я поэтом точно такого дара, как у Ларисы Миллер — я бы и вовсе себе писать запретила... Всё. Проговорилась. Я ж тоже поэт! (Обиженный, непризнанный, потому кусачий.) Стоило ли упоминать об этом? Стоило. Я ж эссе пишу. Неспешный рассказ о своей богатой внутренней жизни. У меня тоже маленький ребёнок (это я Цивунину); и я тоже воспринимаю стихи как огонь, воздух, воду и даже тяжёлую воду (а это уже Ирине Васильковой, чей критический опус «Как нам вылечить птиц, отказавшихся петь?» можно найти там же, в «Новом мире», 2004, №3). Г-жа Василькова посвятила неспешный рассказ о своей богатой внутренней жизни — творчеству поэтессы Светланы Кековой. Для начала — на парочку листов — г-жа Василькова рассказывает, когда и почему творчество Кековой пригрезилось ей подобным воде. Вспоминает, что «море не гомогенно — в нём есть зоны разной солёности и плотности, перепады температур, подводные течения и вообще слоистость», а «каждый уровень имеет свои условия среды, свой биоценоз...» (замечу некстати, что напрасно г-жа Василькова говорит о «тяжёлой (без всякой метафизики) воде», ибо о каком-либо биоценозе в такой воде говорить просто не приходится). После этого краткого экскурса в увлекательный мир океанологии нас знакомят с «дивным предметом» вальдорфских школ — «Рисованием форм». Действительно интересно. Далее — Юнг. С его «доныне актуальной работой «Об отношении аналитической психологии к поэтико-художественному творчеству» (конец цитаты)... Далее — «эмоциональные доминанты», «логически», «мифологически», «антропологически», «геологически», «генетически», «геометрически»... Да, интересно — и как всё непросто! Безусловно, это текст образованного, тонко чувствующего, много читающего человека. Он сам за себя говорит. Вернее, за г-жу Василькову. За г-жу Кекову куда меньше. «Вибрация среды, гул, отдающийся во всём теле,— подобный тому, который ощущаешь перед появлением собственных стихов, подземный, подводный...» — вот какие трудноописуемые ощущения рождает у г-жи Васильковой поэзия г-жи Кековой. И сразу мы поняли, что поэтический дар и самой Васильковой бесспорен. Её стихи рождаются из гула, нечто божественное чувствует она перед их появлением... Как прозрачно, как невзначай она об этом упомянула!


«Её излюбленные образы — свет, любовь, ангел, вода, облака, сад, трава, свеча, луна, сети, соль, слово» — продолжает г-жа Василькова вводить нас в удивительный мир поэзии Светланы Кековой. Но... вышеупомянутые образы излюблены доброй половиной стихописателей! Более того — ещё больше они в чести у беспросветных графоманов, кои между «ангелами» и чем-нибудь попроще в 99% печальных случаев выбирают первых. Этих ни в чём не повинных крылатых существ, которых Микеланджело рисовал с трудом, скрипя зубами, ибо никогда не видел. Право, странный подход. К чему видеть? Знай себе рисуй, знай пиши. Так ВСЕ делают.

...Я прочла книгу Светланы Кековой «Короткие письма», о которой так полно и выразительно рассказала Ирина Василькова...

Перед Богом мы оправдаться ничем не можем —
ни чужой любовью, ни собственным брачным ложем,
ни потоком слёз на дороге пустой и пыльной,
ни зажатой в горсть материнской землёй могильной.
Как младенец в чреве, в гнезде засыпает птица,
и в твоём лице проступают чужие лица.

(Светлана Кекова, из книги «Короткие письма»)

Слов — нет (в прозе). Но родилось стихотворение (я ж предупреждала, что тоже поэт):

Пред Богом мы не можем оправдаться:
любовью (угораздило ж отдаться!
и это находясь в законном браке),
потоком слёз в густом тяжёлом мраке —
немых, блаженных, жалких, крокодильих —
и тем, что мы на кладбище ходили.
Как лялька в мамке, спит во чреве птичка,
и это её давняя привычка.

(Лена Зайцева, из неопубликованного)

Вернёмся к сочинению г-жи Васильковой.

Насторожила меня фраза о «бесстрашии, с которым Светлана предъявляет читателю эти тексты», сказанная о последних подборках поэтессы. Это бесстрашие г-жу Василькову поражает. Меня же оно поражает давно и сильно. Задолго до текстов Светланы поражало, поражало ВООБЩЕ. Как человек пишет стихотворение на две страницы о метели и её завываниях? Сколько можно описывать «облачные гряды» и «полупустые храмы»? «Прозрачные тени» и «драгоценные влаги»? «Единственные пути» и «волшебные сказки»? И всё это бесстрашно, бесстрашно,— да о каком мы страхе? нет и тени смущения! — предъявлять...

Далее г-жа Василькова сообщает нам нечто и вовсе интригующее: «Я говорю «тексты», потому что вопрос о жанровой принадлежности их меня, собственно, больше всего сейчас интересует. Последние подборки — не стихи, а уже почти молитвы»...

Вы знаете — чистая правда. (Надо же было и г-же Васильковой когда-нибудь угадать!)

...Кто отпет и оплакан и Всевышним прощён,
кто невидимым знаком — красной кровью — крещён.

Снег ли в воздухе тает над молчащим селом,
или ива читает поминальный псалом...

(Светлана Кекова, «Новый Мир», 2003, №7)

...Он разделит свекровь и невестку её,
сына с пастырем, с дочерью мать...
да прославится, Господи, имя Твоё! —
Как нам царскую речь понимать?..

(Светлана Кекова, «Знамя», 2003, №7)

...В воздушной синеве, по бездорожью
отчаянные носятся стрижи...
Как мне сложить псалом во славу Божью,
невидимая ласточка, скажи?..

(Светлана Кекова, «Звезда», 2003, №1)

Светлана зря у невидимой ласточки спрашивает. В «Церкви Христа» подобных псалмов — подборки, книги. Сами пишут. Сами читают, сами поют. Про птичек там поменьше, про Бога побольше, но в целом...

Религиозный экстаз — штука сильная. Но таланта не прибавляет. А зачастую и убавляет — как хорошо заметил Жак Маритен, а г-жа Василькова очень кстати об этом упомянула в сноске к своей... статье?

О жанровой же принадлежности хочется сказать вот что. Вопрос «стихи или молитвы?» звучит, конечно, хорошо. Если брать самое общее понятие о «молитвах». Такое общее, что вся наша жизнь — молитва. Но, вот поверьте, ничего хорошего в этом нет, если речь идёт о молитве в самом прямом, буквальном смысле. В этом случае подобный вопрос из того же ряда, что и «стихи это или меню?», «стихи или расписание автобусов?», «стихи или анекдот?»... Молитва — строго функциональный текст. Молитвы не читают, молитвами молятся (о чём кратко — на 38 строчек — и напоминает г-жа Василькова). Надо сказать, интересная возникает картинка, когда представляешь, на что рассчитывает автор, активно публикуя свои «уже почти молитвы». Что у Господа больше шансов ознакомиться с ними? Когда он за утренним чаем будет просматривать свежие выпуски литературных журналов?..


Последний — неприятный, бестактный, но действительно интересующий — вопрос. Если бы работы Кековой вызывали закономерное недоумение «стихи это или всё-таки меню?», мы бы так и продолжали их наблюдать в центральных изданиях?


Вот такие вот мысли по поводу. А смешно это или страшно — каждый решает для себя сам. Видит Бог (а я о его существовании тоже догадываюсь, но стараюсь поменьше надоедать — а то ведь и впрямь надоесть можно!), я не искала каких-то особенно неудачных публикаций. Это случайная выборка. Среднее арифметическое. Лодочка нормы. Никого не удивляющая, уж тем более не смешащая. А почему — я не знаю. Я не знаю, что происходит. А вы?





Вернуться к обычной версии статьи