Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика

Мирское

Евгений Иz (06/02/04)

В душе мне лет 11, потому что, когда бы и куда бы я ни вышел из дому, во мне по-настоящему живо то самое настроение из детства: не хочется идти в школу, хочется гулять по двору, находить любопытные предметы, бросать снежки в толстых ворон, встречать приятелей и идти проникать с ними через открытый чердак на крышу. В таком вот духе. Поэтому я был сам немало удивлен, когда обнаружил себя читающим толстый журнал «Новый мир». Зачем я делал это в тусклое январское время и без того серой, непривлекательной зимы? То есть, я хочу сказать, что в эту зиму мне и своей собственной депрессии предостаточно.

Видимо, я захотел заглянуть в «толстый» дискурс, чтобы просто увидеть, как заканчивался прошлый год в «Новом мире». Да и вообще, новый мир всегда интересен, хотя бы как оксюморон или как попытка невозможного. Отчасти, вероятно, сыграло роль детское желание «гулять и находить любопытные предметы». Так что, последний, 12-й номер журнала за 2003 год был со мной и сулил очередные семена разумного, доброго и бесконечного.

Кстати, раз уж я открыл карты и поведал о том, сколько лет мне в душе, то не будет искажением причислить себя к т.н. «молодежной аудитории» в процессе моего считывания информации со страниц №12 за 2003 год. А раз так, то я приступил к «Новому миру» (хотя и читал его раньше, и не один раз) с некоей молодежной предвзятостью, с претензией на осведомленность об актуальных, правильных вещах, т.е. открыл первую страницу, как открыл бы дверь на дискотеку «Кому за тридцать» молодой и многоопытный ди-джей.

Да, это были не самые простые из дней — смесь депрессии и спеси, снобизм при упадке сил.

Кроме того, к чтению я приступил, на уровне подкорки соглашаясь с высказыванием Эмиля Чорана: «Из писателей я могу читать только самых больных, тех, у кого каждая страница, каждая строка освещена болезнью. Я ценю здоровье как усилие воли, а не как наследство или дар». Что и говорить, «Новый мир» никогда не слыл гнойным разносчиком ментально-духовных хворей. Напротив, это что-то вроде лазарета, где практически одни и те же цеховые санитары как могут лечат заглянувших к ним больных — читателей, подписчиков и просто любопытствующих бездельников.

Открывающая номер Ирина Поволоцкая со своей прозой в среднем весе «Юрьев день», при всей забавности своей, только озадачила, как прошмыгнувший перед самым носом бухтящий цыганский минитабор. Многословная, с обильной постсоветской пунктуацией, разговорно-избыточная, ретроспективно-слоистая трескотня. Женский очень текст и слишком напоминающий сценарий. И кино возникает в голове такое же — кудахтающее, бытовое, с «беременностью вспухающей плотью». О жизни, о времени... Словом, о кошмаре.

Мемуары Анны Василевской (матери главреда, как я понял), точнее, завершение публикации мемуаров «Книга о жизни». То, что это мемуары и их название — сильно меня отпугнуло с самого начала. Но, заглянув наугад в разные срединные части этого произведения, захотелось начать читать по порядку и подряд. Минимально женский (в смысле особенностей «жен.прозы») и максимально документальный текст, практически без лирических отступлений и романтических поползновений. Трезвый и интересный (особенно для 1986 года) документ о жизни, о времени, о себе... Словом, о вьющемся духе времени и странно играющей ткани бытия. Профессиональные литераторы старшего поколения вряд ли напишут настолько конкретный и ясный, практический (написано для сыновей — о родителях и предках) и завораживающий чистотой текст. Я неожиданно проникся, вдруг распознал настоящий эталон нон-фикшена. К тому же, в этих мемуарах лучше, чем где-либо, просматривается слом-переход от аграрной эры к индустриальной на территории России — всего только через воспоминания деревенской девочки, через восстановление пунктов судьбы, через мелкие, с минимумом пафоса и размаха, процессы. Да что там, «Книга о жизни» просто захватила меня — сидел ночью на кухне и читал, читал.

Стихи Ольги Ивановой «По линии отрыва» правильно размещены в журнале перед «Книгой о жизни», потому что после «Книги о жизни» они не воспринимаются совсем. Так — какой-то тоскливый реквием по флирту. «В глубины Леты, лексики во льды», «сводя просодию просто счастья до просто текста» и т. д. Читаешь — и ничего в тебе не остается, как песок сквозь пальцы сыплется. Все эти Стиксы, Коциты, Командоры, чертоги, какой-то вдруг «Люминал». Нет, только травяной чай и только свежий воздух. Только компьютерные стрелялки и музыка Джеймса Ласта. И побольше пребывать в обществе наивных мужчин (им и читать про командоров).

Вот и Чоран тоже: «Стихи как таковые я понимаю все меньше; я могу выносить одну лишь скрытую, неявную поэзию...— без тех приемов и уловок, которыми обычно пользуются в стихах».

Еще один приятный момент — тверской поэт Карасев Евгений Кириллович (1937 г. р.). Без «приемов и уловок», чистосердечно и ясно в подборке «Негаданный привал» говорит о тривиальных вещах так, что забываются все Стиксы с Люминалами, и остается только настоящее, неподдельное. Эти стихи только условно-внешне можно причислить к имеющемуся общественно-культурному дискурсу «Нового мира», на деле они — стоят исключительно особняком. Особняком не в смысле отсутствия преемственности или чего-нибудь еще, а по слышимому в них внутреннему голосу, его тембру и его амплитуде.

В старом парке пруды
Затянул листопад.
Словно нету воды —
Только листья лежат.
Но осенняя медь
Прячет гиблое дно.
Наступил — и чернеть
Будет долго окно.
Жажду спирта гольем,
Когда вижу в пруду
Знобкий свежий проем.
И в нем чью-то звезду.

Поэзии много, русской поэзии очень много, но бывают моменты, когда наталкиваешься случайно на редкое что-то, которое без мудрствования, вроде бы о том же самом, что и множество других, но — как-то без малейшей оглядки, когда уже всё равно, кто и что скажет по этому поводу, когда просто включается канал связи.

Ручей. Мостки. Черная смородина,
Спустившаяся к воде со своею даровой ягодой.
Я лежу на прогретых солнцем досках. Все уродливое
Кажется далекой дикой неправдой.
Изредка гладь ручья морщит шаловливый ветер,
Палым поигрывая листом.
На взгорке домишко — прилепившееся к планете
Ласточкино гнездо.
Хорошо здесь!
В приютном уголке даже хочется быть похороненным.
И не надо тропы ничьей.
Были бы только эта смородина,
Эти мостки, ручей.

Кажется, что это не о жизни даже и не о себе, но о чем-то важном и действительно реально существующем вне обманутого и обманываемого сознания. Если этому важному и реально существующему не доверять, то тогда и живешь, в общем-то, зря — и поэтому стихи Карасева прорубают корку обыденного сознания.

О представленных далее поэтах Льве Смирнове и Валерии Шубинском ничего говорить не стану, потому что сказать о них нечего. Кроме того, что мотивы их и темы их от меня далеки, мне неясны и непонятны. Может быть, это о какой-то внутренней жизни, но в таком случае необходим психиатр-дешифровщик. Мне кажется, это та поэзия, через которую, как через решетку смотришь на ясное небо.

Дмитрий Шеваров с подборкой «сюжетов» «Пушкинский бульвар» проходит маловнятной, лишенной стержня и особенностей массой букв. К тому же до умопомрачения обсосанная пушкинская тема отпугивает, не может уже не отпугивать живого человека. Может быть, «сюжеты» эти слишком долго стояли в очереди на публикацию и теперь смотрятся не то чтобы дико, но — как-то мимо. Ну, «приехал в Вологду», «там все так же, только исчез бюст Ленина»... И что? Даже как-то хочется, чтобы бюст Ленина не исчез, а, допустим, почти исчез. И все же, Шеварову можно все легко простить за мягкую, пушистую и наивную манеру писать ни о чем. Хотя это и макулатура.

Эссе бумажного сетевика Сергея Костырко о Сергее Залыгине «...Не надо бояться себя». Название какое-то устрашающее, а так — эссе к 90-летию со дня рождения Залыгина. Я от этого бесконечно далек (эссе размещено в рубрике «Далекое и близкое»), и впитывать чьи-то воспоминания о правлении СП СССР, об устных распоряжениях Политбюро, о всех этих железобетонных одних и тех же инженерах человеческих душ — мне абсолютно неинтересно. В этом смысле я, говоря словами Залыгина, «не наш читатель, читатель неквалифицированный». Это точно. Никак не могу привыкнуть читать журналы, а не отдельных авторов.

Совершенно выбивается из строя содержания номера, как, фигурально выражаясь, апельсин из колбасных обрезок, мощнейшая (по объемам и охвату (текстов)) Линор Горалик со своим исследованием феномена «фэнфик» — фэнской литературы. Исследование называется, как нетрудно догадаться «Как размножаются Малфои. Потребитель масскультуры в диалоге с медиа-контентом». Феномен под гордым названием «фэнфик», конечно, очень важен, однако, абсолютно скучен, как и исследование Горалик. Нет, из этого исследования можно узнать нечто новое, например, о пикантных особенностях мировой структурированной графомании и т.п., но вообще-то выводы производятся самые тривиальные — жанр дает нам, знаете, «уникальную возможность посмотреть на масс-культуру глазами реципиента и понять, каким образом все мы воспринимаем... потоки развлекательной информации». Никакого тебе Лакана и агента его Жижека. Больше всего меня поразила поразительная осведомленность автора исследования насчет предмета исследования — все телесериалы, гарипоттеры, звездныевойны и иные баффи, кажется, изучены ею тщательным образом. На это нужны время и силы, и на это нужна отвага — быть со своим народом (в его переходе от джунглей индустриальности к пустыне информационной).

Алла Латынина с комментариями к книге Наума Коржавина — это тоже не ко мне. Это тот «Новый мир», относительно которого я нахожусь в минус-бесконечности, как я уже упоминал в начале.

Самое странное, что меня впечатлил и даже как-то заворожил старик А. И. Солженицын, 85-летие которого отмечено было не так давно. В «Новом мире» я прочел его эссе «Василий Белов» с каким-то просветленным интересом. Солженицын в своей неподражаемой манере и как-то очень располагающе и вменяемо проанализировал романы В. Белова, демонстрируя некоторую инволюцию в творчестве последнего. На фоне цветущего переменчивым цветом глобализма и разлившейся широко информационной эры, этот ориентированный на русский традиционализм текст выглядит ценнейшим реликтовым излучением лучших намерений. Дело здесь, наверное, в редком и особом резонансе между Солженицыным и ранним деревенским Беловым. Логически только этим могу я объяснить свое позитивное впечатление от данного текста. Лишний раз убеждаешься, что дело не в традиционализме, «не в количестве женщин, не в старом фольклоре и не в новой волне», а в одной только лишь вибрации, которая или правильной частоты или — липовой.

М. Кронгауз и М. Эльдейштейн, каждый на свой манер рецензируют роман Д. Быкова «Орфография». Рецензируют подробно, да так, что знакомиться с оригинальной «Орфографией» отпадает всякая охота. И это при том, что первый не рекомендует, а второй настоятельно советует. Но на самом деле не хочется читать книгу, потому что откровенно не понравились из нее приводимые цитаты.

Напоследок отмечу два регулярных обозрения: кино- и CD-. CD-обозреватель Михаил Бутов с тривиальной статьей об отечественном муз-пиратстве берет искренностью и запалом. Этот материал интересен тем, что ясность взгляда побеждает банальнейшую тему. Песнь «Горбушке» и одобрение пиратского энтузиазма (опять в век информации) приятны на страницах министерского (МинКульт РФ и Мин. Печати, телерадио и масскомуникаций) журнала.

Но еще более приятен Игорь Манцов с его кинообозрением. Обозревает он одного «Паука» Кроненберга, зато как! Я давно так не веселился, читая журнальную публикацию. Собственно, о «Пауке» там только под занавес, зато Манцов остроумно, проницательно и своеобразно играет со всем подряд, с попутно увиденным «Вором» Чухрая, с Фрейдом, Витгенштейном, Ямпольским и Жолковским. При этом пишет о важном и интересном. О грамматической фикции, о «визуальной комнате», об элиминации внутреннего человека и издержках национального патернализма.

Вывод напросился такой: ожидал скучных отцов, связанных одной цепью, может быть, с привлечением каких-то западных дружественных им публицистов (был же когда-то в «Новом мире» хороший и «зеленый» Рольф Эдберг). Обнаружил три отличных источника вибраций — А. Василевская, Е. Карасев и А. Солженицын; все в разных жанрах, и ни один, собственно, не попадает в категорию, названную мной «скучными отцами». Скучные отцы — они же напропалую о духовности, без продыху просто о духовности. Или — для дат, по редакционным соображениям, для макулатуры то есть. И среди этого прекрасного «Нового мира» что-то более-менее ровесническое: Горалик (мимо) и Манцов (в точку). Если же еще более кратко, то: в завершающем ушедший год номере древнего журнала мне среди плевел разумного, доброго и бесконечного попалось-таки несколько пригодных (в качестве духовной пищи) зерен.

Депрессия — замечательный фильтр на этапе отбора. Никакой, я имею в виду, эйфории при ознакомлении с образцами. Рекомендую. Пройдут сильнейшие.



Вернуться к обычной версии статьи