Топос. Литературно-философский журнал.
Для печати

Вернуться к обычной версии статьи

Литературная критика


Базаров 3

Павел Басинский (08/12/03)

«— Я полагаю, — заговорил он снова уже более взволнованным голосом, а зяблик над ним в листве березы беззаботно распевал свою песенку, — я полагаю, что обязанность всякого честного человека быть вполне откровенным с теми... с теми людьми, которые... словом, с близкими ему людьми, а потому я... я намерен...».
Покидая бал у губернатора, Базаров задумался, отчего такое несметное множество самой праздной, бездарной и на что не что не годной человеческой сволочи почитаются «господами», а люди дельные и талантливые ходят в «нигилистах»?


Читал я последнюю книгу Дмитрия Евгеньевича Галковского с мужественным названием «Пропаганда» (Псков, 2003) и плакал вот такими слезами. Даже стыдно стало. Как какой-нибудь Николай Петрович с Аркашкой, извините за выражение. Стоило оставить их вместе — ну лизаться и рыдать в четыре ручья! «Ах, папа, ты мог бы мне этого и не говорить!». «Ах, сын!». И так далее.

Единственным моим оправданием является то, что плакал я не слезишками какими-нибудь, а скупыми мужскими слезищами. Вспоминал суровое начало 90-х годов, когда Д. Е. в «Независимой» печатал свои потрясающие статьи: «Письмо Михаилу Шемякину», «Андерграунд», «Разбитый компас указывает путь», «Стучкины дети»,— а я, грешный, читал их и не верил глазам своим: неужели так можно?! Неужели возможна такая степень личного раскрепощения, после которого вылезает из человека вдруг не «раб», не хам, не сволочь, не Смердяков, а — блестящий стилист и глубокий философ?!

На меня Галковский оказал колоссальное влияние. Если бы я не прочитал его тогда, в начале 90-х, я бы не «вылупился». (Другой вопрос: хорошо ли это, что я «вылупился»?)

Я же помню, как носил в «Новый мир» рецензюшки. На Каверина, на Горышина и проч. Их печатали. А потом тишайший Сергей Костырко, работавший в отделе критики «НМ», сказал мне:

— Паша, вообще-то, все нормально. Но если ты еще пяток таких рецензий принесешь, тебе конец.

Любопытно, что потом тот же Костырко весьма скептически отзывался о Галковском, которого начал гомеопатическими дозами печатать «НМ». Странно.

Когда я прочитал Галковского (именно статьи, «Бесконечный тупик» был потом), то понял, что плотина между нами и ХIХ и началом ХХ века прорвана. Именно поэтому Галковского и не поняли многие и не приняли. Понимаете?

Плотина была прорвана. Рухнули грязь, бетон, щебень, вода. Шум, гул, кошмар. Мы думали, что ХIХ век это лукавый царедворец Лакшин, а начало ХХ-го, допустим, Тименчик с Богомоловым. То есть подменяли причину следствием, как и велел постмодернизм. А Галковский сразу дал стиль. Язык, на котором говорить не умели. Разучились. Долго же выбивали. Сапогами же.

Когда я прочитал о фильме «Застава Ильича»: «По поверхности экрана ползают неинтересные неврастеники и любовно делятся со зрителем своими детскими комплексами», — я как заново родился. Века полтора назад. Потому что так сказать о фильме могли бы Леонтьев, Победоносцев, Розанов.

Я ведь то же самое думал! Только про себя, только тихо-тихо. Например, что юный герой фильма «Иду, шагаю по Москве» в исполнении Михалкова похож на дебила. Помните? В конце ленты идет, вихляется, кому-то из будки звонит, руками размахивает, слюни пускает, в метро вдруг запел. Потом — непонятно. То ли ребенка героически из полыньи вытащит, то ли зарежет либо изнасилует кого. Все возможно. Непредсказуемый тип.

А «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен»? Ну понятно же мне было, что единственный порядочный персонаж в фильме — это директор пионерлагеря Дынин, который по замыслу сценариста и режиссера как раз и есть отрицательный тип. Только он о чем-то всерьез переживает, какого-то порядка хочет. Все остальные типа пришли покривляться. «А чо эт вы тут делаете, а?». А мы тут всех прикалываем на фиг! По крапиве с голыми ж... бегаем, по над речкой с сачками летаем! Потому что мы веселые, блин, шестидесятники! Нам всё тут, блин, офигенно смешно! А особенно нам офигенно смешно, что есть тут у нас последний тупой и лысый сталинист Дынин, на котором государство наше российское пока еще, на хрен, держится, и которого мы всей нашей веселой кодлой, человек в восемьдесят, изводим. Гы-гы! Хрю-хрю! Правда, офигенно смешно? Пошли, что ль, в крапиву без штанов? Или над речкой полетаем? Или давай Дынину в штаны лягушку засунем, а потом от смеха угорать будем?

Только я не решался этого сказать. Тем более написать. А Галковский — посмел. В сущности, он спас мое поколение. И следующее тоже.

Есть только один момент, с которым я никогда не соглашусь. Это странная, патологическая ненависть Галковского к русской деревне, к мужику.

Тут я воробей стрелянный и подозреваю, что не все чисто. Д. Е. учился на философском факультете МГУ. Наверняка посылали на картошку. Наверняка местные приходили со студентами отношения выяснять. Что-то такое там произошло.

Это как с Максимом Горьким. Ведут по улицу бабу голую в перьях и бьют батогами всем селом. Потому что мужу изменила. А тут случись хрен в пальто, Ницше со Штирнером начитавшийся, а больше — Александра Дюма-старшего.

— Не смей обижать женщину!

— Чаво!

— Хамы!

— Слышь Егорка! (Шепотом.) Ты сзади ему подойди и под коленки. А я его, слышь, толкну.

Короче, отметелили так, что думали — мертвый. Отнесли на край чужого села, как положено, чтоб приставу со следователем не платить, и положили сердешного под березой.

А он выжил. И стал ненавидеть мужиков. Написал «Челкаша», «Самгина», книгу про Беломорканал и другие шедевры. А нечего было в «мир» лезть! Головой надо было думать...

Вот и у Галковского что-то такое было. Кто-то его сильно обидел. Кто?

А мне что делать? Я Галковского люблю, а мой дед землю пахал. Мать из деревни, стала программистом. Отец — полковник милиции в отставке, а его отец, дед мой второй, комиссарил, академию Троцкого закончил, то есть, по Галковскому, из Совтапо (Советское Гестапо).

Трудно в России!



Вернуться к обычной версии статьи