сегодня: 19/08/2019 Топос. Литературно-философский журнал. статья: 07/11/2003

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге

Литературная критика

Ускользающий Битов. Роман-пунктир

Андрей Битов отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Дмитрий Бавильский (07/11/03)


Часть первая

— Над чем вы сейчас работаете?

— Однажды в телефонном разговоре я уже придумал удачный ответ на этот вопрос — «над собой». Если говорить серьёзно, то я стараюсь совмещать свои желания с профессиональными требованиями, поэтому в последнее время пишу небольшие эссе. Если мне поступает заказ на интересную тему, я затягиваю его написание до последнего момента, до «дедлайна», а потом, когда деваться уже некогда, сажусь за старенький компьютер. Пишу практически сразу. Так что, можно сказать, я доверяю решение своих задач своему компьютеру.

Для больших и сокровенных замыслов я сейчас не готов, приступать к ним всё труднее и труднее. Есть у меня и масса незавершённых работ, таких как «Преподаватель симметрии», время от времени я возвращаюсь к этому замыслу в надежде построить большую книгу, чтобы выявить взаимосвязь разрозненных, на первый взгляд, сюжетов. Кстати, это единственная книга, которую я не переиздаю, так как всё ещё надеюсь её дописать. Именно поэтому и не переиздаю.

Как и Чехов, я старадаю графофобией, но если решаюсь, то пишу мгновенно и с фантастической скоростью.


— А сколько лет «Новый мир» анонсирует вашу повесть «Общество охраны героев»?

— Они уже перестали её анонсировать. После того, как узнали, что у меня рак. Что меня тронуло. Сначала меня трогала последовательность их предложения, затем, что исчезновение анонса совпало с моей болезнью, с попаданием на Каширку. Но я вылечился.


— А анонсы «Нового мира» не возобновились...

— Эта повесть входит в состав «Преподавателя симметрии». Время от времени я анонсирую новые его части. Так, например, в «Звезде» долгое время висел анонс «Охоты рассуждения», может быть, всё это так и останется в планах... хотя я всё ещё верю, что смогу всё это сделать.


— А что для этого надо? Чтобы, всё-таки, написать?

— Не знаю... Чудо?... Нужно сесть и написать первое слово. И, зажмурившись, написать весь текст.


— А почему вы откладываете написание этого самого первого слова?

— Потому что мне не удаётся составить это самое первое слово.


— То есть, это как в стихах — придумал первую строку, а дальше оно само пошло?

— Нет, не «придумал»... Первое слово может быть любым. У меня есть вещь под названием «Битва». Там встречается следующая формулировка: первое слово может быть любым, но потом оно окажется единственным.

Вот в чём дело: текст есть связь всех слов. Вы не можете добиться связанности всех слов, если вы будете писать в какой-то иной системе. Я пользуюсь в своей работе старинным способом «вдохновения», меня должно охватить состояние, в котором я уже не размышляю, но пишу-пишу-пишу не вставая. Не вставая...


— И сколько такой приступ письма может продолжаться?

— Самый длинный у меня был сорок дней, когда я написал «Пушкинский дом». Правда, с двумя переломами, двумя надрывами. Но, тем не менее. Чем я вполне горжусь. Пишу я быстро, а вот мучиться над обдумыванием текста могу долго. Какая-то работа происходит ежедневно.


— Вы делаете какие-то записи?

— Нет, работа происходит только потому, что вокруг совершается какая-то жизнь, в которой эти замыслы всё время витают. Конечно, их можно переносить, но тогда они окажутся мёртвыми.


— Но разве вы не делаете какие-то записи, которые потом интегрируете в текст?

— Нет. Ни в коем случае: всё, что можно в текст великолепно засунуть, потом будет из него торчать.


— То есть, все эти ваши точные наблюдения и афоризмы, они рождаются...

— В потоке. А вот попробуешь вставить — и ничего не получается. В интервью это сделать можно, вспомнить постфактум какую-то мысль или формулировку, родившуюся в речи, а в тексте это будет торчать.

Когда в 1971 году я впервые попал в Литинститут, то провёл там показательный урок. Мастер-класс. Анализ неизвестного текста. Публика подобралась вся сплошь гениальная и тёмная, то есть то, что надо. Я им читал то фрагмент Набокова, то кусок из Саши Соколова. А однажды взял и прочитал им Чехова.

Надо сказать, что с эстетическим чутьём у нашей публики оказалось всё в порядке, а вот со всем остальным — намного сложнее. Я прочитал им рассказ «Студент», замечательный и самый любимый Чеховым.

Сначала нужно было догадаться, чей это рассказ. Потом нужно было догадаться, о чём он и почему он так называется. И в какой точке текста он начался, где зародился его замысел. Потом я спрашивал, какую фразу автор бы выбросил, если бы вернулся к тексту ещё раз. И, в конце концов, как такое вообще могло автору в голову прийти.


— А это самое интересное.

— Да. Точнее всего русские студенты отвечали на вопрос о лишней фразе — «как будто кто-то жалобно дул в бутылку». Слуха, чтобы понять, что эта фраза вставлена из записной книжки, хватило у всех. Остальное сомнений не вызывало.

Потом схожий эксперимент я провёл с американскими студентами, вышел весьма любопытный опыт, учитывая, что они воспринимали этот рассказ в переводе. В нём эта самая бутылка утонула без следа и уже не обладала качеством находки. Американцы отреагировали на лишь «излишний пафос в конце».

Восприятие художественного текста может быть совершенно субъективным, но, в любом случае, эта самая «бутылка» выглядит внутри текста как этакий поп-арт, она туда внесена, вставлена, она отдельна и вываливается из текста. Всё это для меня связано с «выдохнутостью»: все жанры для себя я определял по длительности дыхания. Рассказ, глава, эссе — всё это то, что может быть написано в один присест. Совершенно неважно, как долго вы об этом думали, важно только всё написанное враз. Когда вы сели и не встали. А вот повесть — это то, сколько вам удалось продержать себя в одном состоянии. Например, в пределах недели.


— А как быть с романом?

— Роман нельзя продержать в одном состоянии, поэтому роман — это взросление автора вместе с текстом. При написании романа всё время есть ломка. И вот эти ломки-перерывы, тем не менее, роман и рождают. Этого никто пока толком не описал — как продолжительность собственной жизни влияет на текст, который, в конечном счёте, должен оказаться единым. Достоевский в один присест написал «Игрока»...

Кстати, Достоевский очень подходит для развития этой гипотезы, потому что, по всем признакам и мнению современников, писал он неряшливо и плохо, только, отчего-то, гениально. Да потому что всё это делалось одним дыханием!

Или Пушкин, к которому я питаю особую слабость: мне совершенно непонятны его осени. Он всё время лепил тексты в разных жанрах, а потом всё вдруг заканчивалось — когда он вставал из-за стола. Когда эта полоса кончалась.

Хотя у Пушкина масса черновиков, которые сейчас мне нравятся больше отделанных произведений. В них запечатлен самый первый пласт зарождения замысла. Стихи — нуждаются в отделке, проза нуждается в дыхании. В долгом, спринтерском дыхании.

Но это сугубо мои подходы, вряд ли они носят универсальный характер. У меня был случай, когда я писал «Пенелопу». Всем она, отчего-то, нравится. Я писал её в те времена, когда ничего не печатали, сделал её за ночь. Молодой напор, что ли... Хотя писать не было никакой возможности — ребёнок был маленький, на буровую надо ехать. Я писал ночью, сидя на кухне, печатный лист за ночь.


— От руки?

— На машинке. Я довольно рано начал писать за машинкой. Если писать от руки, то когда начнёшь перепечатывать, обязательно всё перепишешь. В этом вся мука. Есть живописцы, которые пишут картины слой за слоем, так и не завершая ни один из них. Такую картину можно писать всю жизнь, но так и не закончить. Нельзя превращать литературу в постоянный процесс, когда-нибудь она должна быть закончена и выдана.


— То есть вы не перфекционист?

—У меня самый небрежный тип письма, какой может быть. И когда меня называют «выдающимся стилистом», то совершают большую ошибку — небрежнее автора, чем я, трудно сыскать. У меня есть доказательства (если они не пропали при переезде) — неправленные рукописи, второй экземпляр, который я всегда подкладывал при перепечатке (один экземпляр мог затеряться), этакое лишнее технологическое звено, показывающее, что всё, написанное мной, написано мгновенно.

Вот в это я и верю — в состояние, когда больше уже ничего не существует. Но для этого нужно создавать искусственные условия, которых в жизни нет.


— Это какие?

— Куда-то уехать, в тишину и покой, довести себя до отчаянья и торопливо этими обстоятельствами воспользоваться. В деревни, в глуши...


— Вам сейчас некуда удрать?

— Есть куда, просто сейчас я передвигаюсь более короткими перебежками. В последнее время я писал только небольшие эссе. Больших текстов организм не хочет. А писать кусочками — я в такую методу не верю. У меня не получится написать большое произведение по словечку, по фразе. Его надо писать большим дыханием. Текст объёмом от одного авторского листа, строго говоря, это уже большое произведение.




Окончание следует.

Последние публикации:

Все публикации

Оставить свое мнение в гостевой книге

Поэзия Проза Литературная критика Библиотечка "эгоиста" Создан для блаженства Онтологические прогулки Искусство Жизнь как есть Лаборатория слова В дороге




© ТОПОС, 2001—2010


Поиск
Авторы
Архив
Фотоальбом
Гостевая
Форум-архив
О проекте
Карта сайта
Книги Топоса
Как купить книги
Реклама на Топосе

Для печати

Реклама на Топосе

поиск:

авторы
 А Б В
 Г Д Е
 Ж З И
 К Л М
 Н О П
 Р С Т
 У Ф Х
 Ц Ч Ш
 Э Ю Я